— Папа не сможет столько заплатить, если стипендию отберут… Да и смысл? Этот… Этот… Не даст мне теперь доучиться… Ох, и мама… Мама убьет! Скажет, что я сама виновата, а я… Я же ничего-о-о такого-о-о… — начинает опять рыдать навзрыд. — Я же только тебя-я-я…

Вновь утыкается ему в грудь и все по кругу. Только на этот раз у него уже имеется какая-никакая информация — деньги, родители и какой-то мутный “этот”, который может его девочке не дать доучиться.

Ну-ну, пусть рискнет, если кости лишние.

Поэтому на этот раз к успокоению он подходит более тщательно и, поглаживая по голове, заверяет, нисколько не кривя душой:

— Если отберут, то заплатим, Диль, не переживай. У меня есть накопления, я же там на стартовый капитал копил… но, если что, заработаю сколько надо, и спокойно доучишься. И с родителями разберусь, даю слово. И в остальном тоже все тип-топ будет… Только… Что за “этот”, а? И в смысле “ты ничего такого и только меня”?

Отвечать ему, конечно же, никто не торопится, но Гриша не был бы собой, если бы не сумел добиваться своего. Пусть и позже гораздо, уже в машине, у Дилиного дома, когда от активных рыданий остались только печаль и вселенская обида в голосе. Ну и еще заплаканные красные глаза, которые она от него старательно прятала, пока рассказывала о том, что произошло пару часов назад.

О том, как один из преподов, уважаемый, казалось бы, человек начал приставать, угрожая, что, если Диларка не ответит ему согласием или, что еще хуже, расскажет об этом кому-нибудь, то не видать ей ни зачета, ни нормальной оценки на экзамене, ни жизни в университете в целом. О том, что он, как выяснилось, специально назначал встречи под предлогом возможности заработать автомат, как можно позже и наедине, чтобы никто ему помешать не мог. О том, как она испугалась, огрела мудака первым попавшимся учебником и сбежала, а потом его, так вовремя за ней приехавшего, встретила.

— …но я же… Я же никогда никаких намеков не давала! Я и думать ни о чем таком… Никогда! Честно! Я… Я… Почему?

Она поворачивается к нему за ответом, вот только его у Гриши нет. Но зато есть маячащий впереди шанс загреметь под статью за причинение особо тяжких телесных или что посерьезнее, потому что….

Уроет суку! Голыми, блядь, руками! Он на Дилю вздохнуть лишний раз боится, смотрит на нее, как на сокровище, круги вокруг наворачивает на цыпочках, лишь бы только не спугнуть напором своим, а какой-то хуй в белом халате решил, что может не то, что в ее сторону как-то не так посмотреть, так еще и угрожая, грабли свои распускать?! Кобелев бы рассмеялся во все горло от такой чуши, если бы ярость не душила. Не прощают же такое… И он не простит. Никому, ни за что и никогда.

— Жизнь моя… — голос звучит так себе, того и гляди, что зарычит, как бешеная псина, сорвавшаяся с цепи, и приходится сделать над собой усилие, чтобы не напугать свою красавицу еще сильнее. — Иногда люди — не люди, а просто твари. Без причины. И искать объяснение их поступкам, особенно, обвиняя себя, не надо. Думать больше не смей, что в тебе дело, поняла? И не бойся ничего. И не плачь больше из-за всяких ебланов. Тварей давить надо, не жалея, а не слезы свои драгоценные лить… — берет ее холодные руки в свои, подрагивающие от с таким трудом сдерживаемых эмоций. — Тебя больше никто никогда не обидит, обещаю. Веришь же, да?

Диларка, молча, кивает, не раздумывая ни мгновения, и из-за этого у него получается даже из себя улыбку выдавить. Перекошенную, правда, и явно глаз не коснувшуюся, но это неважно. Важно, что верит. Важно, что больше не плачет. Важно, что смотрит на него так искренне и открыто. И не оправдать ее доверие у него просто нет шансов, иначе, чем он от этого будущего трупа, посягнувшего на чужое святое, отличается?

— Вот и здорово! Ты умница, Дилар. Смелая и сильная девочка. Все будет хорошо, это я тоже тебе обещаю. Все зачеты с экзаменами твои будут, так что завтра спокойно идешь на учебу и ни о чем, кроме меня не думаешь, договорились?

— Но…

— Никаких “но”, жизнь моя.

— Нет, — не соглашается и, видимо увидев в его глазах что-то жуткое, ощутимо напрягается. — Гриш… Гришенька, что ты задумал?

— Я? Ничего.

— Гриша, я же вижу….

— Не знаю, что ты там видишь, Диль, но заверяю тебя все будет хорошо.

— Ты это уже говорил.

— Ну, если так и будет, то почему бы и не повториться?

— Нет, не заговаривай мне зубы! — она принимается беспокойно ерзать на сидении. — Не надо было тебе рассказывать! Сейчас еще дров наломаешь и…

— Ну, вот еще, ага! Забудь об этом “не надо было рассказывать” и никогда больше так не думай! Иначе поцелую. При всех поцелую, и будешь тогда знать.

Диля приоткрывает рот от удивления и слегка краснеет, наверное, представив нарисованные им перспективы.

— Как это вообще связано?

— Не знаю, но я свяжу, ты меня знаешь.

— Гриш…

— Расслабься, жизнь моя. Я шучу. Пока. Лучше расскажи мне еще кое-что.

— Да я вроде бы обо всем, даже о чем не стоило, рассказала.

— Нет, — улыбается шире и наклоняется к ней ближе, по-хозяйски и совершенно внаглую вторгаясь в личное пространство. — Там еще что-то про “только тебя” было, помнишь?

Задает этот вопрос специально в надежде смутить, сбить с толку и сменить тему, но в итоге сам же себе яму вырывает, потому что Дилара, пусть и действительно, по обыкновению, сильно смутившись, опускает глаза на их руки, алеет щеками еще заметнее и, когда он уже решает, что добился своего, едва слышно произносит:

— Ты же и так знаешь… Видишь… Зачем об очевидном спрашиваешь?

Бах! И снова ювелирно в цель! Одним выстрелом сразу в три жизненно важных точки — голову, сердце и душу. Наверное, и бронник бы не помог, захоти он защититься и себя спасти. Но Гриша не хочет. Он подставляется под дуло ее оружия с удовольствием и с ним же зарывается в мягкие, дурманяще пахнущие волосы лицом.

— Потому что я сам только тебя, Диль. Разве ты еще не поняла?

Все-таки зря она согласилась на эту «гениальную» кобелевскую идею — встретить Новый год вместе и не портить его семье своей драмой. Надо было по заветам психологов думать, прежде всего, о себе и своем состоянии, которое кроме, как измочаленным иначе не назовешь. А ведь еще даже в дом не зашли…

И вроде бы все, как всегда: мать с Гришей привычно обмениваются «любезностями», только, если раньше Диля наверняка попыталась бы сгладить углы, разрядить атмосферу, которая неминуемо трещала между Кобелевым и ее матерью, то сейчас нет ни сил, ни желания, да и привычное рыцарство мужа не вызывает былого тепла и чувства единства, а только раздражение и горькую усмешку, ведь мама по итогу оказалась права насчет него.

Может, и во всем остальном она тоже была права?

Может, Диле в самом деле нужно было больше уделять внимания мужу, сопровождать его на все эти корпоративы, форумы и ивенты, а не своими клиниками заниматься? Может, если бы она слушала маму, и соблюдала традиции, все было бы по-другому?

Да? И как же? — ехидно вопрошает внутренний голос, мгновенно приводя в чувство.

Диле становится смешно. Такими темпами в пору начать задаваться вопросом: «А что ты сделала, чтобы муж тебе не изменял?».

И хотелось бы сказать — все, но в измене же вроде как виноваты оба.

И да, Диля осознает, что в последнее время слишком сильно ушла в работу, расширяя свой бизнес, выводя его на новый, более высокий уровень. Само собой, это требовало огромных энергетических ресурсов, времени, нервов. Как следствие, сил претендовать на звание « жены и матери года» совсем не оставалось, но Диля даже в состоянии полнейшей замороченности старалась, уверенная, что уж кто-кто, а Кобелев поймет и поддержит, как она его в свое время, когда он сутками пропадал в работе, чтобы его новорожденный бизнес держался на плаву.

Тогда это казалось само собой разумеющимся. И не потому что она — женщина, он — мужчина и так вроде бы заведено. Просто хотелось дать любимому человеку возможность расправить крылья и реализовать себя. В конце концов, это ведь не навсегда, просто такой период, можно и потерпеть.