Наверное, про это ощущение рассказывала их Снежинка. Ее интеграция в семью Кобелевых не была гладкой. Снежинкой они прозвали ее изначально отнюдь не потому, что она была хрупкой, почти прозрачной блондинкой, а за ее отстраненность, холодность и казалось даже, высокомерие. Долгое время наладить контакт с ней у них не получалось. Точнее — они даже не пробовали, сразу навесив на Асю ярлык петербурженки, смотрящей свысока на провинциалов. Наверное, сказывались какие-то комплексы, хотя никто раньше за собой такого не замечал, но Ассоль даже своим “странным” именем подсветила, чем, похоже, и заработала всеобщую настороженность.

К счастью, со временем эта настороженность сошла на “нет”, притерлись волей-неволей, узнали девушку поближе и полюбили всей своей большой, сибирской душой.

Снежинка же в тепле растаяла и расцвела полным нежности, и невероятной эмпатии цветком. Оставалось только диву даваться, как они могли считать ее чужой, хотя, наверное, сказывалось отношение Игоря, женившегося, как он заявил однажды, не по любви, а из соображений своей политической карьеры, что поразило всю семью.

Как они будут? Что это вообще за жизнь? И надолго ли?

Раньше Диля вместе со всеми задавалась точно такими же вопросами, и становилось как-то жаль ребят. Казалось, они многое упускают, подойдя к браку, как к сделке, что по прошествии десяти лет полнейшего взаимопонимания и безмятежности в их паре, выглядело безосновательно, а то и вовсе на зависть: никаких сюрпризов и мыльных пузырей, все четко регламентировано и понятно. Это ли не счастье?

Если бы Диля знала….

Внутри у нее кипело так сильно, особенно, при взгляде на Кобелева, заливисто смеющегося над какой-то шуткой Натальи Ивановны, вручившей ему бокал с пуншем, что казалось, еще чуть-чуть, и крышечка с котла под названием “Дилино самообладание” сорвется также резко, как Маргоша срывается в какой-нибудь бутик после уведомления о поступлении зп.

Нестерпимо захотелось вытянуть пальчик и одним росчерком своего нюдового ноготка, лопнуть это счастливо-неоновое нечто. Особенно, когда мать, подойдя к ней, начинает в очередной раз отчитывать:

— Диля, ну, что ты стоишь?! Иди вещи разбери, детей переодень. Мы вам оставили крайнюю слева спальню. Вид там неплохой, но не лучший, в следующий раз будете зато вовремя приезжать. Ребятишек решили в одну детскую определить, чтоб не скучно было и…

Мать продолжает что-то говорить, но Диля не слышит, у нее набатом в голове: “Одна с Кобелевым спальня! Одна чертова кровать и три ночи наедине с его немыслимой наглостью и напором!”.

Нет, она это не выдержит. Просто не сможет, да и не хочет, если уж на то пошло.

Боже, ну почему ей даже в голову не пришел этот чертов «постельный» вопрос?

Теперь вот что делать? Обрушить на головы родных новость года и испортить праздник?

Конечно, Игорь с Асей и детьми летели из Питера ведь только ради их шоу, больше -то у них никаких вариантов не было, как и у приехавших из деревни родителей Маргоши с мамой Мурки.

А у детей что за праздник будет в атмосфере общей подавленности и неизбежного выяснения отношений, причин?

Причин, о которых Диля меньше всего хотела бы говорить, ибо унизительно. Невыносимо унизительно стать в глазах всей семьи той, которой недостаточно, на чувства которой наплевали и растерли.

Представив все эти сочувственные взгляды в ее сторону, крики и осуждение, а возможно даже пару хороших ударов по наглой морде в сторону Кобелева, на Дилю опускается такая тяжесть безысходности, что хоть волком вой.

Зато Гришеньке хоть бы хны, вальяжно развалившись в кресле, попивает пунш, весело подтрунивая над всеми вокруг, и в ус не дует. Да и чего ему?

У него-то наверняка на общую спальню и был рассчет. Только неужели он правда думает…

Впрочем, что за глупый вопрос? Это же Кобелев! Конечно, он думает и даже уверен, что если не сексом, так своим подвешенными языком все «порешает» и устранит проблему.

И Диля бы рада посмеяться над столь вопиющей самоуверенностью, но она видела, как этой самоуверенностью Кобелев прошибал толстенные стены, так что не смешно…

И нет, она не боится, что ее вдруг прошибет, просто сил не осталось никаких, все ушли, чтобы не загнуться от боли и понимания, что ее предал любимый человек.

Ее первый и единственный мужчина, с которым она собиралась прожить всю жизнь и пронести через нее взаимные, как всегда казалось, чувства. Вырастить детей, выняньчить внуков, встретить тихую старость, вспоминая уютными, зимними вечерами их полную любви и уважения жизнь. Теперь же, все, что она будет вспоминать — это его проклятую измену. И такое зло берет.

Как ты мог?! Ну, как ты мог, черт тебя дери, вот это все спустить в рот какой-то шлюхи?! Неужели оно того стоило? Неужели мы все — твоя семья, — стоили нескольких минут «ничего не значащего» удовольствия? — хочется ей закричать дурниной. Ведь ладно бы по любви, Диля, наверное, поняла бы, а то вот так… в разы поганей.

И да, все люди ошибаются, вот только ей, как теперь с этой «ошибкой» жить, если она даже дышать не может? Смотрит, вспоминает и задыхается от боли, и унижения.

Словно почувствовав ее взгляд, Кобелев поднимает свой.

Глаза в глаза. Ее совершенно больные, раненые и его — в миг гаснущие и виновато убегающие.

У Дили наружу рвется горький смешок, но она проглатывает эту горечь вместе с острым, раздирающим горло комом.

Правильно, Гришенька, не смотри, не порть себе новогоднее настроение!

— Диля, где ты летаешь? — продолжает мать жужжать назойливой мухой. — Я с тобой вообще-то разговариваю!

— Да отстань ты от дочери, дай хоть дух переведет. Не успели приехать, уже бухтишь! — обрывает ее Карим Ахмедович — отец Дили.

— Правда, Алия, ну чего ты? Праздник ведь. Айда лучше с нами по коньячку, пуншем пусть дети разгоняются, они щас хиленькие, две стопки и упали, а мы-то старая гвардия, нас ничем не возьмешь. Каримчик, разливай, дорогой — передав маленького Димочку помывшей-таки руки Люсе, весело подзадоривает Наталья Ивановна, переводя весь огонь Алии Омаровны на себя, за что Диля одними губами говорит ей “спасибо”.

Она обожает эту женщину, впрочем, как и все. За исключением, конечно же, матери Дили. Ту едва не кривит от негодования, пока Наталья Ивановна, одобрительно похлопав Карима Ахмедовича, разливающего коньяк, продолжает зазывать всех на аперитив.

— Нет, эта никак не уймется. Столько лет, а все мужикам в штаны лезет. Бесстыжая! — шипит мать, совершенно не понимая, что ее специально дразнят. — Пойду, а то отец вон уже на верблюда сел, глаз да глаз надо.

Она спешит в гущу событий, а Диля в который раз диву дается материнской логике и пониманию вещей.

Неужели она правда думает, что это так работает? Да и вообще… ей самой приятно быть сторожевой собакой при муже? Это же унизительно.

Да, только униженная и обманутая здесь гордая и независимая ты, а твоя мать просто слегка “криповая”, как говорит Гера. Ну, и кто из вас прав? — язвит внутренний голос, но Диля тут же шлет его в который раз подальше.

Она не будет себя винить в том, что ее муж оправдывает свою фамилию. Не будет! Ничего не изменится, если посадить кобеля на цепь, он все равно останется кобелем!

— Диларушка, а ты чего стоишь, как неродная? — подходит к ней Ася и, наклонившись, аккуратно обнимает. — Привет, дорогая! Что-то со всей суетой даже не поздоровались нормально.

— Привет, милая, не говори, — вторит Диля, сжимая ее хрупкую, тонкую, как у юной девушки талию, вдыхая деликатный, как и вся Ася, пудровый аромат.

— Ты в порядке? Выглядишь… расстроенной, — отстранившись, хмурится их слишком внимательная Асенька, ловя Дилин взгляд, который она тут же спешит отвести, ибо Асина забота и искреннее участие надламывают наспех надетую и кое-как сшитую броню.

— Да, — спешит заверить Диля, чтобы не дать волю подступившим слезам. — Просто работы очень много было. Расширяемся же, Айдар уехал в Дубай, я одна и вот….