— Да я, дорогой, я. Все, что у тебя сейчас есть — я. В Дубаи тебя отправил — я. Дом вот этот снял за свои бабки на всех — тоже я. Даже очки вот эти… — сохраняя насмешливое спокойствие, кивает ему на нос. — Тоже я купил.

— Неправда, мне их Дилара подарила на день рождение!

— Подарила-то она, безусловно, но в Италии, в бутике, их забирал я и счет оплачивал тоже я. Прости, если в очередной раз сделал больно твоей ранимой впечатлительной психики.

Докурив, Гриша оглядывается и, найдя поблизости стоящую урну, точным броском запускает затушенный о сугроб бычок в нее.

— И? — продолжает злиться его визави, даже забыв о сигарете в своих пальцах и холоде. — Что ты этим бахвальством хочешь сказать?

— Не сказать, а предостеречь тебя, чтобы не забывался. По-дружески, Айдар.

— Да какие мы с тобой, к дьяволу, друзья?!

— Хуевые, согласен, но ради Дили я и с чертом лысым подружусь, не то что с тобой. Между прочим, уже о подарке на свадьбу тебе думаю. Определяйся заранее, что хочешь — котлы дорогие, ювелирку для тебя и невесты твоей или оплаченный медовый месяц на островах?

— Ничего мне от тебя не надо!

— Че это вдруг? Обиделся что ли? Так на правду не обижаются.

Психуя, Рымбаев вспоминает о сигарете, затягивается до фильтра и, поморщившись, выдавливает из себя:

— Не будет никакой свадьбы, ясно тебе?! Не будет!

Гриша удивленно округляет глаза и, даже не пытаясь скрыть свое нешуточное любопытство, интересуется:

— Почему? Ты отменил или невеста твоя?

О мангале из-за столь неожиданных вестей и то забывает!

— Какое твое вообще дело?

— Прямое, мало ли вдруг ты натворил чего криминального и нехорошего, из-за чего даже невеста тебя кинула, а Диля столько сил в ваши клиники вбухала и я нехуево так бабла в них и в тебя, так что уж будь добр, ответь. Мне эти риски репутационные, в конце концов, на кой?

Наверное, имей Айдар возможность, то прямо сейчас, в этом самом мангале и на этих самых углях заживо его спалил бы. Таким взбешенным взглядом в него вперивается, с такой силой руки в кулаки стискивает, что того и глядишь кинется, как мелкая злобная собачонка, но, нет, слишком уж кишка тонка, и у него хватает сил, чтобы только с извечным презрением интеллигенции к пролетариату выплюнуть:

— До сих пор не могу понять, как Диля вообще живет с тобой?! Что она в тебе, плебсе, нашла? Что тогда, что сейчас — быдло, которое только и может что кошельком махать! А забери у тебя его, кем ты без бабок будешь, Кобелев, а? Кем?! Ни воспитания стоящего, ни образования, ни морали! Ни-че-го! Ты — ничто!

Ох, зря он это.… Ох, как, сука, зря.

— Еще одно напоминание: пока ты, весь у нас такой правильный, воспитанный и образованный, якобы до потери пульса Дилю любящий, засунул язык в задницу и позволил тому гондону-преподу до нее домогаться, быдло пошло и стерло его в порошок! — заведясь с полоборота, с угрожающим рычанием привычно предъявляет ему за его самый главный проеб, узнав о котором в момент, когда родители сослали Дилю в аул после вскрытия их отношений, едва башку этому умнику не снес. — Так что, блядь, лучше, как обычно, засунь его в привычное для него место, пока я с тобой то же самое не сделал, что с тем профессором конченным, усек, ссыкло?

Тот бледнеет, выпучивает свои глазенки, хватает ртом воздух лихорадочно, явно пытается придумать ответ, но не может. Потому что гонора дохуя, а как суть да дело — морда в песок и ничего не вижу— не слышу. Потому что понимает, что он — Гриша, прав. Потому что помнит события той давности.

И, нет, Кобелев не имеет в виду, что страх — это что-то зазорное и неправильное. Бояться не страшно, страшно — позволять своему вроде как любимому человеку бояться и подвергать его нешуточной опасности, наблюдая за этим со стороны. Ему, например, вот тоже страшно.

Пиздец, как страшно Дилю потерять, семью, разочарование в глазах родных увидеть. Страшно вновь отлететь от реальности, как тогда, пару месяцев назад, разделив их с женой жизнь на до и после, из-за успеха и бабок. Страшно наломать еще больше дров и своими руками разрушить все, что с таким усилием и столько времени строил.

И тогда, тринадцать лет назад, было тоже страшно, хотя, честно говоря, не особо даже этот самый страх и осознавал в тот момент. Забрало упало и все, хана, пишите письма.

Это потом уже, когда казанки от крови отмывал, пришла мысль о том, что будет с мамой и братьями, если тот гондон напишет на него заяву и его закроют, как Диля плакать будет, как с будущим придется попрощаться.

Но как пришла, так и ушла, потому что о сделанном не жалел. А это ссыкло трясущееся о каждом порыве ветра жалел, а Гриша с наслаждением ему при любом удобном и не очень случае напоминал, чтобы не строил из себя невесть кого и держался от Дилечки подальше.

Однажды еще, помнится, ему даже хватило ебанутости оправдаться своим возрастом, мол, молод был, что я мог сделать? Он его тогда чуть не убил, ей-богу. Всей улицей оттаскивали.

Молод, блядь!. Диля тогда еще тоже девчонкой была, причем во всех смыслах, и что бы случилось, не получись у нее вырваться, дать отпор и сбежать? Что?! От такого вероятного развития тех событий Гришу каждый раз холодный пот прошибал, а этот… Ну, не хватает у тебя силенок выйти один на один, хули руки-то складывать? Мог ведь анонимно в деканат написать, в газеты какие-нибудь, в интернете слушок пустить, нанять за бабки шпану какую-нибудь, чтобы они руки марали, в конце концов, папке Дилиному сказать, ведь вхож в семью, а тот бы не хуже его, Кобелева, из того конченного месиво сделал! Но нет же… Еще стоит тут перед ним, рисуется, образованием своим кичится, ебало кирпичом делает, за Дилю втирает….

— А ну пшел отсюда а! — не выдержав, рявкает Кобелев, опасаясь, что, если этот очкушник не исчезнет с глаз долой, то просто напросто размажет его на том месте, где стоит. — Увижу еще раз, что около жены моей шкуру трешь, в бокале с шампанским утоплю, уяснил?

Рымбаев, состроив обиженную до глубины души мину, так и не сумев промолвить ни слова, дает стрекача и, наконец, сваливает, а Гриша, проводив его потемневшим от клокочущей за ребрами злости, замечает, как по подъездной дорожке, откуда-то с противоположной стороны от их домика дефилирует новый кандидат на раздачу фирменных Кобелевских пиздюлей. А они у него что? Правильно, как Рафаэлло, вместо тысячи слов.

— Э! — свистит на всю округу, обращая на себя внимание. — Сюда подошел!

Герка оборачивается, смотрит на него пару секунд издалека, прекрасно зная, что его ждет, и бесстрашно, вразвалочку, как на беззаботной прогулке, направляется к нему. Пиздодельный такой, что обосраться. Без шапки, руки в карманах пуховика, всем своим видом дает понять, что ему на все и всех здесь глубоко по букве “ю”.

Гриша наблюдает за ним со своего места, ожидая, пока его величество соизволит к нему подойти, и невольно вспоминает каким этот кудрявый смазливый донельзя засранец был еще лет десять назад, в свои подростковые шестнадцать.

Запредельно выебистым, конечно, этого у них, Кобелевых, не отнять, но не таким попутавшим берега как сейчас. С рождения гордецом, той еще брюзгой и душнилой. Умнее всех в роду, усидчивым в отличие от него, например, или того же Светки, у которых у обоих вечно шило в одном месте покоя не давало, невозмутимее Игорька, у которого при всей его внешней сдержанности нет-нет да проскальзывало чисто Кобелевское “разнесу, блядь, всех!”, маминым любимчиком, что, в принципе, никого не удивляло.

По внешности с нравом и то выделялся, потому что красивыми, миловидными чертами лица, густотой и курчавостью волос пошел именно в ее родню, а если точнее, то в бабку, что была им знакома лишь по рассказам да пожелтевшим фотографиям и тоже отличалась красотой, неуемной гордостью и удивительно скверным характером. Мама говорила, что в деревне на нее другие бабы все порчу с несчастиями насылали, а мужики порог обивали и в речку шли топиться, когда отказ получали. Вот и за Герасимом с лет одиннадцати девки табуном ходили да сверстники, несогласные с таким положением вещей, все возникали. И, если с последним проблема решилась легко и просто, ведь не каждый был готов встретиться с целыми тремя старшими братьями и Геркиной тяжелой рукой, то вот с первым…