Брат поджимает губы, снимает с плеч пальто и молча закутывает ее в него, не торопясь ни объяснять, ни опровергать, ни оправдываться. А Грише же неуютно и не по себе от этой напряженной атмосферы между ними, в которой они живут с первого дня своих отношений, усиленно делая вид, что для них это норма. Одно из условий брачного контракта, так сказать. Вместо любви — расчет, вместо нежности — холодное молчание, вместо доверия — пустота в сердце и подрагивающим голосом “скажи, если задержишься на работе”, когда никакой работы и в помине нет. Казалось бы, это не брак, а пытка, но нет, по-крайней мере, для Игоря точно, а вот о Снежинке сказать подобное язык не поворачивался. Слишком уж много прятали за собой светлые глаза и всегда неестественно прямая спина.

— Да это я его сюда вытащил, — не придумав другого варианта разрядить обстановку, брякает Кобелев-старший первое, что приходит на ум, неловко посмеиваясь. — Скучно одному стоять.

— И как? Теперь тебе повеселело, Гриш?

Да что же это такое? Не глаза, а детектор лжи! Интересно только, где в своих музыкалках и театрах так смотреть научилась? Не скрипачка, а агент разведки какой-то.

— Э-э-э-э, да, еще бы, ты же знаешь Гарика, такой шутник, обхохочешься!

— Мгм, вот и именно, что обхохочешься. Ладно, я пойду. Скажу маме, что вы в порядке и вам ничего не нужно.

Оставив в звенящей тишине между строк “кроме совести”, уходит по тому же пути домой, Игорек, видимо, утратив все желание с кем-либо и как-либо общаться сваливает следом за ней, а Гриша остается на пару с мангалом сбавлять пыл и пытаться вернуть себе хотя бы внешнее, но все же спокойствие, не выдав при этом всех своих растревоженных разговорами и воспоминаниями демонов.

Таки, наконец, разобравшись и с мангалом, и с шашлыками, и поболтав с тестем, ничуть не удивившемуся исчезновению Малосольного ни о чем и обо всем одновременно, Кобелев по его же приказу идет домой, где утренне-дневное застолье уже обернулось вечерним. Их женщины, включив на фоне советскую классику, носятся туда-сюда, готовясь к празднованию, и, проверив на нем степень солености, остроты и прочих вкусовых ощущений у нарезок с тарталетками, благосклонно отправляют наверх — в душ и собираться к празднованию.

— Не опаздывай, Гринь, первый тост, как и обещала, будет за тебя! — кричит ему вдогонку Наталья Ивановна, успевая одновременно и внука на руках держать, и ими же что-то замешивать в большой миске.

Вот что значит накопленный годами опыт!

Освежившись и смыв запах дыма, он, стоя в одних трусах в их с женой спальне, пытается побороть гладильную доску, собрав ее в надлежащий для глажки вещей вид, не прищемив себе пальцы при этом, и тем самым показать этой хераборе кто в доме хозяин, как дверь в комнату открывается и внутрь вплывает свет его очей. Путеводная звезда его жизни. Единственная женщина, с которой он хотел, хочет и будет хотеть дожить до конца своих дней.

Дилара. Диля. Дилечка. Жена.

В умопомрачительном приталенном блестящем черном платье длиной до середины бедра. Длинные расклешенные рукава, квадратный вырез, открывающий сногсшибательный вид на зону декольте. Стройные ножки обтянуты черным капроном. Копна густых волос шелковистым водопадом лежит на плечах. В мочках ушей бриллиантовые серьги, на шее золотая цепочка, на тонких пальчиках…

Замершее от ее потрясающего, эффектного внешнего вида сердце ухает вниз, будто кто-то подрезал ему стропы.

Пусто на пальцах. Ни обручального, ни помолвочного. Ничего.

И это “ничего” не ожидавшему удара Грише словно с вертушки прописывает. Стоит, обтекает и вдох сделать не может, пялясь на ее чистые от украшений ладони.

Вот так, да, жизнь моя?! Вот так? Интересно, давно сняла? Сразу в тот день, когда его с той поблядушкой увидела? Когда впервые подумала о разводе? Или сегодня, когда Малосольный приехал?

Наблюдай, говорит.

Будет, говорит, весело.

Ахуеть как весело, ага. Уржешься прямо. Он сейчас животик надорвет от веселья и заодно сердце выхаркает, а то что-то как-то больно. Давит там, за ребрами. Щипцами раскалеными контроль плавит.

Раньше Гриша как-то не акцентировал на цацках внимание. В Диле был уверен так, как в себе уверен не был, и знал, что она его никогда, ни за что и ни на кого не променяет. Даже если снимала кольца, то в основном из-за работы, в быту порой меняла на другие, более подходящие к тому или иному образу и обязательно подаренные им, он же свое не снимал никогда. Жаль только наличие обручалки мало кого останавливало. И, как бы еще тяжелее не было это признавать, его не остановило тоже.

И что теперь делать? С силой что ли ей его надеть? Предъявить за его отсутствие? Скандал устроить? Что?! Как этого зверюгу, воющую от ревности, бессилия и безнадеги в башке, заткнуть?

— Жизнь моя… — выдавливает хрипло.

Жена на него даже голову не поворачивает. Лишь глаза в его сторону скашивает на мгновение, скользит по нему, больше раздетому, чем одетому, равнодушно-холодным взглядом и тут же отворачивается, полностью сосредоточив внимание на своем чемодане.

Комната в двадцать квадратных метров, максимум, свободного места из-за мебели и того меньше, а они будто на разных континентах находятся. На разных концах света. В противоположных друг от друга вселенных. Чужие. Как никогда, даже до первой встречи, чужие.

Пиздец.

— Диля… — зовет снова, напрочь забыв про гладильную доску, утюг и свою мятую одежду.

Что сказ.ать хочет? А хер знает. Просто не может молчать. Не может. Пусть за них двоих Диля помолчит, а он…

Гриша бросает одежду на кровать и подходит к ней, как и был — в одних боксерах. Шаг, еще один… На третий уже должен быть рядом с ней, вплотную, но жена, перестав копаться в вещах, резко вскидывается, грозно хмурит брови и сквозь зубы предупреждает:

— Еще один шаг, Кобелев, и я за себя не ручаюсь. Надоело! Надоело, слышишь?! Надоел этот цирк! Дай мне вздохнуть уже спокойно! Хотя бы в эту ночь, в Новый год, не порти мне год еще до его нача…

— Я тебя люблю, Дилар, — прерывает искренне, не в силах удержать это банальное, для них уже привычное, но, кажется, сейчас очень нужное признание.

Диля задыхается. Проглатывает слова. Смотрит на него снизу вверх неверяще, обвиняюще, больно и хочется отвернуться от этого невыносимого взгляда, виновато опустить глаза, потому что это тяжело, тяжелее, чем вагоны разгружать или на стройке впахивать две смены подряд, но он не позволяет себе такой роскоши. Смотрит в ответ, прямо, и принимает-принимает-принимает, что у нее в душе с сердцем пылает.

Стоит перед ней, безоружный, готовый забрать все ужасное, выдержать любой удар словесный или физический, ответить за каждый свой проеб за тринадцать лет без исключения. Без одежды, брони из юмора, шуток, силы своей немереной и непробиваемой, излишней самоуверенности, с которыми по жизни шел, просто потому что ничего другого за душой не имелось, а выживать как-то надо было.

Открытый, честный, настоящий. Такой, кого только она одна, наверное, и знала.

— Давай поговорим, а? Пожалуйста.

— Ты… — тяжело сглатывает. — Ты совсем уже? Сейчас? Когда до курантов меньше двух часов осталось? Да и…. О чём? Ну, о чем, Гриш? Не сходи с ума и меня не своди! У меня уже не осталось никаких…

Зная, что наверняка отхватит за самоуправство, наклоняется, обхватывает ее миниатюрную ладошку в свои лапы и аккуратно, но настойчиво, прижимает к своей голой груди с левой стороны. Кожа к коже. Линии судьбы, жизни, ума, сердца к четырехкамерному мотору, который ради нее однажды завелся и так теперь ни разу и не останавливался.

А без нее… Что без нее будет?

Ни сердца, ни разума, ни жизни, ни судьбы.

Потому что все это до единого в нем — она.

Она, она и еще раз она. Всегда она.

— Дилечка… Ты же чувствуешь, да? Слышишь? Как для тебя бьется? Я не вру. Я, правда, тебя лю...