Там меня встретила пара глаз. Огромных, черных, полных какого-то немого ужаса.

Это был мальчик. Лицо исцарапано, губа разбита в кровь. Он прижался спиной к скале, поджав под себя одну ногу. Другая лежала как-то не так. Оказалась неестественно вывернута. А в его тонких, сведенных судорогой пальцах был зажат нож. Дрянной, сломанный «кард». Пальцы мальчика, сжимающие рукоятку, дрожали так, что клинок гулял, как живой.

Я медленно, очень медленно, опустил ствол автомата вниз. Показал ладонь.

— Выходи, — сказал я тихо, почти шепотом. — Не бойся.

Он не понимал. Глаза только шире раскрылись. Он прижал нож к груди, будто это могло его спасти. Из его горла вырвался еще один всхлип.

Сбоку, краем глаза, я увидел, как из-за скалы выросла огромная тень Громилы. Мальчик увидел его тоже и вздрогнул всем телом, будто его ударили током.

— Не подходи! — резко кинул я Хворину. Тот замер.

Я снова посмотрел на мальчика. На его ногу. На нож. Мальчишка казался напуганным чуть не до смерти.

Я осторожно присел на корточки. Боль в спине заныла, но я не обратил внимания. Положил автомат на землю рядом. Потом медленно расстегнул клапан нагрудного кармана кителя, достал маленький сверточек газеты. Развернул. Показал ему осколок желтого кускового сахара.

— Сладкое, глянь, — сказал я, как бы подманивая его сахаром. — Видишь?

Потом бросил кусочек к его ногам. Сахар почти беззвучно упал у ног мальчика.

Тот посмотрел сначала на сверточек, потом на меня.

— Дуст, — сказал я, приложив руку к груди. Одно из немногих слов на дари, которое я твердо знал. «Друг». — Дуст. Понял?

Я говорил тихим, ровным, почти мягким голосом.

Дрожь в теле мальчика немного унялась. Взгляд его, прилипший к моему лицу, потерял часть животного страха. В нем появилось что-то вроде вопроса. Боли. Растерянности. Он робко опустил нож.

— Фокс, — не отводя от мальчика глаз, сказал я в рацию. — Все чисто. Подходи. У него нога сломана. А еще — скорее всего, сотрясение. Сам идти не сможет.

Потом я снова посмотрел на мальчишку. Кивнул на сахар.

— Бери. Твое.

Он не двигался. Но уже не смотрел на меня как на врага. Он смотрел как на непонятное, но, возможно, не смертельное явление. Смотрел так, как дети смотрят на грозу или на дикого зверя, который совсем близко.

Сзади подошли остальные. Увидели всю эту картину. Ветер засопел, увидев кровь на лице ребенка. Громила нахмурился, его багровое лицо было непроницаемым.

— Ну и дела, — хрипло пробормотал он. — Щенок нашелся. И что с ним делать-то теперь?

— Нести в кишлак, — сказал я, поднимаясь. — Быстро соорудить носилки.

Я наклонился к мальчику в последний раз. Показал на его ногу, потом сделал руками жест, будто несу что-то. Потом указал в сторону кишлака.

— Помощь. Ватан. Домой. Понял? — кивнул я ему вопросительно. — Мы отведем тебя ватан. Домой.

Он долго смотрел на меня. Потом, медленно, кивнул. Один раз. Словно боялся, что это какая-то хитрость.

Нож выпал из его расслабленных пальцев и звякнул о камень.

Я поднял его, сунул за пояс. Потом повернулся к своей группе. Они уже работали — снимали ремни, разворачивали плащ-палатку. Фокс обшаривал взглядом склоны и дно ущелья в поисках подходящих палок для носилок и шины.

Лица у бойцов были сосредоточенные, деловые. Даже Громила показался мне умнее, чем обычно.

Я посмотрел на мальчика. Он сидел, сжавшись в комок, и тихо, беззвучно плакал, утирая лицо грязным рукавом. Испуг сменялся шоком, а шок — пониманием, что самое страшное, возможно, позади.

— Ну вот, — тихо сказал Фокс, появившись рядом. Он смотрел не на мальчика, а куда-то в сторону ущелья. — Нашли мы его. А вот как и почему он сюда забрался. И… что видел, это еще вопрос.

— Это мы у него спросим, — ответил я. — Давайте, парни. Поживей. Ветер.

— Я!

— Вон то деревце, видишь? — спросил я. — Пойдет для носилок. Нужно найти еще похожее. Пойдем, помогу выломать.

В сарае, где они спрятались, пахло овечьей шерстью, старым деревом и чем-то сладковато-гнилым — исходившим от глиняных кувшинов, стоявших в углу. Свет проникал сквозь щель под дверью, узкой пыльной полосой, выхватывая из темноты лицо Забиуллы.

Старый воин сидел, прислонившись к мешку с зерном. Глаза его были закрыты, но веки часто подрагивали. Дышал он неглубоко, с легким присвистом на вдохе.

Стоун видел, как капли пота, несмотря на прохладу, медленно ползли по его вискам, исчезали в заросших седовато-черной бородой щеках.

— У тебя горячка, — тихо сказал Стоун.

Он сам сидел на корточках у самого входа, прислушиваясь к звукам снаружи: крик осла, далекие голоса, стук посуды и другой, деревянный, глухой. Обычная жизнь кишлака, которая сейчас казалась им слишком громкой.

Забиулла открыл глаза. Они были мутными и какими-то воспаленными.

— Я, скорее, мерзну, — ответил он сипло. Потом кашлянул, сморщился и потянулся рукой к боку, где под грубым чапаном Стоун перевязал ему колотую рану. — И здесь горит. Как будто раскаленный гвоздь вбили и забыли вытащить.

— Инфекция, — Стоун снял с пояса свою фляжку.

Воды в ней не было, зато еще оставался спирт, который он выменял у одного караванщика на несколько патронов. Выменял давно, еще на пути в эти места.

— Грязный клинок, наверное, — сказал Стоун. — Возможно, даже намазанный чем-то. Сам знаешь, у местных, да и пакистанцев, такие фокусы в ходу.

Он подобрался ближе, оттолкнул руку Забиуллы, которой тот, гордый как самый красивый в деревне ишак, пытался отмахнуться от помощи. Получилось у него не слишком ловко.

— Что ты делаешь? — слабо возмутился Забиулла. — Оставь меня в покое…

— Не храбрись, старик. Мертвым такое не надо, — он попытался было распахнуть чапан Забиуллы, но тот все же откинул его руку.

— Я сам…

Стоун аккуратным движением приподнял край влажной от сукровицы повязки. Кожа вокруг раны была багрово-красной, горячей на ощупь, отечной.

Забиулла вздрогнул, но не застонал. Только губы его плотно сжались, под обострившимися от недоедания скулами заиграли желваки.

— Ничего. Заживет, — прошептал он через силу. — Нужно уходить. Надолго тут оставаться нельзя.

— Двигаться куда? — Стоун достал из кармана относительно чистый кусок ветоши. Плеснул на него спирта. — В горы? С температурой под сорок? Ты пройдешь километра полтора. Потом упадешь. А я тебя тащить не буду. Уж извини.

— Они… Они уже знают, где мы. И скоро придут сюда.

— Помолчи. Не трать силы.

Стоун приложил пропитанную спиртом тряпку к ране. Забиулла вздрогнул, издав сдавленный звук, похожий на рычание. Его пальцы вцепились в штанину шаровар так, что побелели.

— Ты… чертов американец… делаешь хуже…

— Дезинфекция, — бесстрастно сказал Стоун, снова наливая спирт на платок. Его движения были методичными, без жалости. — Без нее ты сгниешь заживо. И это будет очень долго и больно. Хочешь так?

Забиулла выдохнул, запрокинув голову на мешок. Глаза его закатились, на лбу выступили новые капли пота.

— Я знаю… что такое… дезинфекция…

— Да ну? — Стоун хмыкнул. — А я думал, ты скоро начнешь кричать как обезьяна и выискивать у меня вшей.

— Вшей у тебя столько, что хватит на стадо обезьян, — поморщился Забиулла.

Стоун хохотнул.

— Я не могу здесь оставаться, — проговорил Забиулла немного погодя. — Карим… он дал кров из долга перед моим отцом. Но его сын… этот щенок… он служит в правительственных войсках. Их гарнизон в шести километрах отсюда. Русские тоже там. Он может проболтаться. Или уже проболтался.

Стоун закончил с обработкой, наложил свежую, тряпичную повязку из обрезков, что дал им Карим.

— Если бы он уже проболтался, в кишлаке было бы уже полно комми с собаками, — сказал он, отползая назад к двери. — Карим боится. Но пока держит слово. Нам нужно время. Тебе — чтобы эта дрянь не пошла в кровь. Мне — чтобы понять, ищут ли нас здесь или они потеряли след.