Во второй книге весьма колоритен образ Панурга. Панург беден, ободран, часто голоден. Он любит веселую попойку, остроумную шутку. Во всех его действиях проявляется беззаботное отрицание официальной морали, официальной науки средневековья. Подобно поэту XV столетия Франсуа Виллону (это сравнение делает сам Рабле), Панург озорник, гуляка и забулдыга, «а в сущности, чудеснейший из смертных», — так отзывается о нем Рабле.
Панург чрезвычайно типичен для средневекового студенчества и бедных клириков той поры. Из подобных ему людей создавались общины «беззаботных ребят» и вагантов. Писателю были бесконечно милы и симпатичны эти нищие, бездомные философы, которые пусть наивно и анархически, но протестовали против уклада и норм жизни средневековья.
Любопытен в книге отчет Эпистемона об аде, который посетил педагог. Для средневековой клерикальной литературы рассказы «очевидцев» об аде были излюбленным сюжетным материалом. Рабле использовал эту форму в остро сатирическом плане.
Все герои древности, великие полководцы, цари и богачи занимают в аду незавидное положение: Александр Македонский сделался починщиком старых штанов, которого философ Диоген бьет, когда тот плохо справляется с работой, Приам стал тряпичником, Дарий — золотарем, Цицерон — истопником, Клеопатра торгует луком, папа Сикст лечит от дурной болезни. «Что такое? — спросил Пантагрюэль. — Там тоже болеют дурной болезнью?» — «Разумеется, — отвечал Эпистемон. — Такой массы венериков я еще нигде не видал. Их там сто с лишним миллионов, потому, видите ли, что у кого не было дурной болезни на этом свете, должен переболеть ею в мире ином».
Ирония Рабле далеко метит. Не церковь и ее служители подвергаются здесь насмешке, а сама особа господа бога, идея загробной жизни, теория «того света». Не удивительно, что и первая и вторая книги романа Рабле были немедленно осуждены Сорбонной.
Около двенадцати лет отделяют год издания третьей книги романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» (1546) от времени выхода первых. Многое изменилось во Франции за эти годы. В середине тридцатых годов началась жестокая расправа католической церкви с еретиками. Внешним поводом к изменению политики Франциска I, первоначально довольно терпимо относившегося к Реформации, послужило знаменитое дело с плакатами, которые в октябре 1534 года были расклеены по всему Парижу. В них осмеивались высшие сановники церкви и критиковалась сама христианская догма. В одном плакате, между прочим, содержалась следующая фраза: «Не может быть, чтобы человек тридцатилетнего возраста (то есть Христос. — С. А.) мог скрываться в куске теста таким образом, чтобы его там нельзя было заметить» (имеется в виду просвира в таинстве причастия).
Франциск I, который, как было уже сказано, вначале довольно спокойно отнесся к новым вероучениям, вскоре переменил свою позицию, проявив крайнюю нетерпимость к лютеранству, и не ради какой-то особой духовной приверженности к католицизму, а по чисто политическим соображениям. «Все эти новые секты стремятся гораздо более к разрушению государства, чем к назиданию душ», — заявлял он. Правительство и церковь с ужасной, впрочем обычной для них, жестокостью начали преследование еретиков. Здесь проявилась во всей силе классовая ненависть господствующих сословий к низам. Ересь в данном случае была проявлением народного недовольства, и это очень хорошо понял король. Костры, массовые убийства, гнусное издевательство — таковы были методы борьбы короля и церкви за укрепление авторитета католицизма. Даже папа Павел III убоялся широты и размаха репрессивной политики Франциска I по отношению к протестантам и рекомендовал королю несколько поубавить благочестивый пыл в истреблении еретиков.
Расправа над протестантами, дикая и безумная в своей свирепости, фанатизме, невежестве, произвела неизгладимое впечатление на просвещенные и благороднейшие умы Франции первой половины XVI столетия — Клемана Маро, Бонавантюра Деперье, Рабле и других — и поколебала их веру в идею просвещенного абсолютизма, которую они развивали прежде с восторженным энтузиазмом.
Франциск I женит своего сына, в будущем Генриха II, на племяннице римского папы Екатерине Медичи, печально прославившейся в событиях религиозных войн Франции второй половины XVI века. Католическая партия почувствовала себя еще сильнее. Сорбонна превратилась в мрачное судилище, уничтожавшее все живое, плодотворное, устремленное к прогрессу.
В последний раз встретились в Париже в 1537 году Гийом Бюде, Рабле, Клеман Маро, Этьен Доле и другие за дружеским столом, за дружеской беседой. А там судьба разметала, разбросала их в разные стороны. Робер Этьен и Клеман Маро покидают Францию. В 1546 году в Париже на площади Мобер повешен Этьен Доле. В том же году укрылся от грозы и Рабле, уехав в Мец на должность врача.
Многое изменилось и в самом лагере гуманистов. Ряды их поредели. Одни, не имея сил расстаться с идеалами, столь дорогими для них, противоборствуют реакции и погибают. Другие отходят от своих первоначальных позиций, идут на уступки реакции, как это сделала Маргарита Наваррская. Третьи уходят от современности: античная культура, вдохновлявшая ранее гуманистов на борьбу с дикостью средневековья, теперь превратилась в далекую, отрешенную от современности, прекрасную Аркадию, в которую удалялись гуманисты, ища забвения от страшной реальности жизни. И как было не убегать этим гуманным мудрецам от своих современников, когда чуть ли не ежедневно по стране возгоралось шестьсот костров, когда дикие инстинкты, низводившие человека до уровня животного, возбуждались у толпы фанатиками церкви.
Гуманисты избегают теперь политических и религиозных вопросов, некоторые из них перестают даже говорить на родном языке, предпочитая умершие языки древней Греции и Рима, иные проникаются презрением к «невежественному» народу, идущему на поводу у обманщиков и плутов в черных сутанах. Философия Пиррона (IV век до н. э.) с его принципом невмешательства в дела мира, с его отказом от суждений, от оценки явлений становится в кругах гуманистов одним из популярнейших философских учений древности.
Все это, бесспорно уродливое и нездоровое в стане французских гуманистов, имело свои причины, свои основания. Это тоже было протестом, но протестом пассивным.
Рабле в течение двенадцати лет молчал, но не сдавался, не уступал своих позиций. Открывая Книгу третью, мы видим перед собой того же борца за дело просвещения и прогресса, только, пожалуй, теперь в глазах его появились грустные тени, в голосе зазвучали печальные ноты и смех часто прерывается порывами бурного гнева.
В первых двух книгах Рабле оптимистически прославлял идею просвещенного монарха, короля-философа, имея в виду, очевидно, Франциска I. В третьей книге Рабле еще не отказывается от веры в возможность просвещенной монархии, но утверждает ее с меньшим оптимизмом, с меньшей настойчивостью. В первой главе Книги третьей Рабле рисует утопическое государство Дипсодию. Писатель в прозрачном иносказании осуждает политику репрессий, проводимую французским правительством и церковью. Он призывает Франциска I к служению народу, говоря, что не самодержавный деспотизм, не жестокие наказания, костры и пытки, а глубокое понимание нужд народных приведет страну к умиротворению и благоденствию.
Благородна и возвышенна любовь Рабле к народу. Ему более чем кому-либо другому из его современников была ясна эта страшная бездна народной темноты, зрима та пропасть, которая отделяла народ от большой, веками созидавшейся культуры. Осторожно, бережно, с трогательной внимательностью врача прикасается он к ранам народным, безжалостно наносимым власть имущими классами. «Словно новорожденного младенца, народ должно поить молоком, нянчить, занимать, — пишет он. — Словно вновь посаженное деревцо, его нужно подпирать, укреплять, охранять от всяких бурь, напастей и повреждений. Словно человека, оправившегося от продолжительной и тяжелой болезни и постепенно выздоравливающего, его должно лелеять, беречь, подкреплять, дабы он пришел к убеждению, что во всем мире нет короля и властителя, чьей вражды он больше бы страшился и чьей дружбы он сильнее бы желал».
