— Ей-же-ей, — перебил его брат Жан, — я слыхал от многих почтенных ученых, что Шалопай, ключник доброго вашего отца, ежегодно сберегает тысячу восемьсот с лишним бочек вина: он заставляет гостей и домочадцев пить до того, как они почувствуют жажду.

— Геркулес поступил, как поступают идущие караваном верблюды двугорбые и одногорбые, — продолжал Пантагрюэль, — они пьют от жажды прошлой, настоящей и в счет будущей. Следствием же этого небывалого поднятия погоды явились дотоле невиданные колебания и сотрясения небесного свода, из-за коих столько было споров и раздоров у сумасбродов-астрологов.

— Видно, недаром говорится пословица, — вставил Панург: —

— Закусывая и выпивая, мы не только подняли погоду, но и значительно разгрузили корабль, — заметил Пантагрюэль. — При этом разгрузили мы его не только так, как была разгружена Эзопова корзинка[1129], то есть посредством уничтожения съестных припасов, — вдобавок мы еще сбросили с себя пост, ибо если мертвое тело тяжелее живого, то и голодный человек землистее и тяжелее выпившего и закусившего. Совсем не так глупы те, что во время долгого путешествия каждое утро, выпивая и завтракая, говорят: «От этого наши кони только резвее будут». Вы, верно, слыхали, что древние амиклеяне никого из богов так не чтили и никому так не поклонялись, как честному отцу Бахусу, и дали они ему весьма подходящее и меткое название, а именно Псила. Псила на дорийском языке означает крылья, ибо, подобно тому как птицы с помощью крыльев легко взлетают ввысь, так же точно с помощью Бахуса, то есть доброго, приятного на вкус, упоительного вина, душа человека воспаряет, тело его приметно оживляется, все же, что было в нем землистого, умягчается.

О том, как Пантагрюэль в виду острова Ганабима[1130] приказал отсалютовать музам

Попутный ветер дул по-прежнему, и все еще не прекращалась шутливая беседа, когда Пантагрюэль издали заприметил и завидел гребни гор; указав на них Ксеноману, он спросил:

— Вы видите вон там, налево, высокую двухолмную гору, очень похожую на гору Парнас в Фокиде?

— Прекрасно вижу, — отвечал Ксеноман. — Это остров Ганабим. Вам угодно на нем высадиться?

— Нет, — объявил Пантагрюэль.

— Ну и отлично, — подхватил Ксеноман. — Там ничего любопытного нет. Живут там одни воры да разбойники. Впрочем, у подошвы правого холма протекает чудесный родник, а кругом дремучий лес. Ваша флотилия могла бы здесь запастись пресной водой и топливом.

— Сказано отлично, с полным знанием дела, — заметил Панург. — Еще бы! Разве можно высаживаться на земле воров и разбойников? Смею вас уверить, что эта страна ничем не отличается от островов Серка и Герма,[1131] что между Бретанью и Англией, — мне там бывать приходилось, — или же от Понерополя[1132] Филиппийского во Фракии: все это острова лиходеев, грабителей, разбойников, убийц и душегубов, по которым плачут подземелья Консьержери[1133]. Не будем на нем высаживаться, умоляю вас! Если уж вы не верите мне, так послушайтесь совета доброго и мудрого Ксеномана. Клянусь бычьей смертью, они еще хуже каннибалов. Они нас живьем съедят. Пожалуйста, не высаживайтесь! Лучше высадиться в преисподней. Прислушайтесь! Может, это у меня в ушах звенит, но, ей-богу, мне чудится отчаянный набат, — так звонили гасконцы в Бордо,[1134] чуть, бывало, завидят сборщиков податей и приставов. Давайте-ка лучше своей дорогой! А ну, прибавим ходу!

— Высаживайтесь, высаживайтесь! — сказал брат Жан. — Пошли, пошли, пошли! Здесь за постой платить не придется. Пошли! Мы их всех по миру пустим. Высаживайся!

— Пусть туда черт причаливает, — отрезал Панург. — Этот черт в монахах, этот сумасшедший монах во чертях ничего не боится. Он, как все черти, сорвиголова и совсем не думает о других. Он воображает, что все на свете такие же монахи, как он.

— Пошел ты, прокаженный, ко всем чертям, — сказал брат Жан, — пусть они тебе все зубы раздробят! До чего ж этот чертов болван подл и труслив, — он поминутно в штаны кладет от безумного страха! Если уж тебя невесть из-за чего так обуял страх — не высаживайся, черт с тобой, оставайся здесь и стереги вещи, а не то так смело лезь к Прозерпине под ее гостеприимную юбку!

В ту же секунду Панург исчез — он юркнул в трюм, где валялись недоеденные куски хлеба, корки и крошки.

— Сердце у меня сжимается, — сказал Пантагрюэль, — и чей-то голос, доносящийся издалека, говорит мне, что высаживаться нам здесь не должно. А ведь всякий раз, как у меня являлось подобное движение чувства, я уклонялся и отдалялся от того, от чего этот голос меня предостерегал, и всегда это бывало к лучшему; так же точно выгадывал я, если шел туда, куда он меня посылал, — словом, не было случая, чтобы я потом каялся.

— Это вроде Сократова демона,[1135] о котором так много говорят академики, — заметил Эпистемон.

— Послушайте, что я вам скажу! — молвил брат Жан. — Пусть моряки запасаются пресной водой, Панург пусть себе прохлаждается, а мы тем временем повеселимся, идет? Прикажите выпалить вон из того василиска, что подле кают-компании. Так вы отсалютуете музам этого Антипарнаса. А то как бы порох не отсырел.

— Твоя правда, — заключил Пантагрюэль. — Позовите ко мне главного бомбардира.

Бомбардир не заставил себя долго ждать. Пантагрюэль приказал ему пальнуть из василиска, предварительно зарядив его на всякий случай свежим порохом, что и было исполнено незамедлительно. Бомбардиры других судов, раубардж, галлионов и сторожевых галеасов, едва заслышав выстрел из василиска с Пантагрюэлева корабля, также дали по одному выстрелу из тяжелых орудий. Можете себе представить, как они грохотали!

Панург выскочил из трюма, как угорелый козел, в сорочке и в одном чулке, с хлебными крошками в бороде, и держал он за шиворот огромного пушистого кота, вцепившегося в другой его чулок. Шлепая губами, как обезьяна, ищущая вшей, дрожа и стуча зубами, он кинулся к брату Жану, сидевшему на штирборте, и стал Христом-Богом молить его сжалиться над ним и защитить своим мечом, — он божился и клялся всеми благами Папомании, что только сейчас своими глазами видел всех чертей, сорвавшихся с цепи.

— Эй, дружочек, брат мой, отец мой духовный, у чертей нынче свадьба! — воскликнул он. — Какие приготовления идут к этому адову пиршеству, — ты отродясь ничего подобного не видывал! Видишь дым из адских кухонь? — Тут он показал ему на дым от выстрелов, поднимавшийся над кораблями. — Ты отроду не видел столько душ, осужденных на вечную муку. И знаешь, что я тебе скажу? Пст, дружочек! Они такие белокуренькие, такие миленькие, такие субтильненькие — ну прямо амброзия адских богов. Я уж было подумал, прости Господи, что это английские души. Уж верно, нынче утром сеньоры де Терм и Десе разграбили и разгромили Конский остров у берегов Шотландии[1136], а равно и англичан, которые его перед тем захватили.