Страшен был Людовик XI (1423—1483), мечом, а чаще коварством и хитростью, сколачивавший единство Франции. В ужасе отшатывался простолюдин и уходил в сторону, крестясь и холодея сердцем, завидев мрачный силуэт башен замка Тур-де-Плесси, где уединенно жил король в последние годы своей жизни. Но простолюдин знал, что еще хуже разбойничьи набеги, бесчинства конников-рыцарей, прихоть феодала, постоянная смута и беспокойства в стране, мешающие ему трудиться и пользоваться даже теми крохами, какие ему оставались после налогов и поборов. Расточителен и капризен был Франциск I (1515—1547), но он сумел обуздать своевольных сеньеров, а они были обременительнее, чем самый плохой король. Так рассуждал простой народ. Рабле очень хорошо знал думы народа. Не случайно, перечисляя книги библиотеки св. Виктора, он упоминает некое сочинение «Намордник для дворянства», одно название которого весьма красноречиво.

Феодальная оппозиция как антипатриотическая сила была враждебна народу. Яркий пример тому являла предательская деятельность одного из представителей феодальной оппозиции первой половины XVI столетия Карла Бурбона, коннетабля Франции (второго лица в стране после короля), владевшего огромной территорией (область Бурбонне). Карл Бурбон пошел на сговор с английским королем Генрихом VIII и германским императором Карлом V. Желая стать самостоятельным царьком, основателем нового королевства, он отдавал английскому королю всю остальную часть Франции. Генрих VIII должен был короноваться в Париже. После того как заговор был раскрыт, Карл Бурбон бежал из Франции и потом участвовал в войнах против родины в войсках Карла V.

В средневековой Франции национальный доход составлялся в основном из того, что давала земля. Французская пшеница, вина, конопля находили спрос в соседних странах; в Испании, Италии, Германии, Англии. В каком же положении была французская деревня? Хаотическая неупорядоченность правовых норм царила здесь больше, чем где-либо. В 1453 году по приказу Карла VII каждая провинция начала составлять свод своих законов. В конце XV столетия Людовик XII попытался создать единый свод законов для всего государства, но попытки эти не удались, правовое положение французского крестьянства так и не было унифицировано вплоть до революции 1789 года.

В XVI столетии довольно отчетливо наметилась тенденция к освобождению крестьян от повинностей крепостнического характера. Землевладельцы начали понимать выгоду «свободного» труда и стали отпускать крестьян, конечно за большой выкуп, «на волю». (Процесс частичного освобождения крестьян начался значительно раньше, но задержался в связи со Столетней войной 1337—1453 гг.)

Французские крепостные получили в средние века весьма колоритное название «крепостных мертвой руки». Крестьянин, собравший трудом всей своей жизни скудные благоприобретения, не имел права передать их своему сыну, дочери, жене или другому наследнику. Рука его была «мертва» для таких дарений. По его смерти все его имущество переходило в руки сеньера. Последний, конечно, не брал в свое личное пользование земли и жалкого скарба умершего, но требовал от родственников крепостного выплаты одной пятой стоимости имущества. Если крепостной хотел жениться, он должен был платить и за разрешение на брак.

Крепостной платил прямой налог королю (талью), арендную плату за землю сеньеру. Кроме того, существовали многочисленные пошлины, косвенные налоги в пользу господина, а именно: крестьянин должен был молоть зерно на барской мельнице и за это платить, печь хлеб только в барской пекарне и платить, давить виноград только под барским прессом и платить, соль покупать только у господина и т. д.

Он платил церкви, сеньериальному суду, платил многочисленные сборы с жилища, с домашней птицы, скота. Крестьянину запрещено было охотиться и ловить рыбу: «брать зверя в лесу, рыбу в воде, птицу в воздухе».

Крестьяне жили почти без надежд на будущее, в вечном страхе за завтрашний день, в постоянном изнуряющем труде и ужасающей нищете, и если роптали, то этот ропот походил на плач, на молитву, полную глубочайшей печали, обращенную к королю и «пресвятой церкви»:

Эти слова взяты нами из народной песни той поры. Мира, уверенности в завтрашнем дне, спокойной обстановки для труда — вот чего жаждал французский крестьянин. Он уже не мечтал о полной свободе, об изобилии, об обеспеченной жизни, он хотел лишь получить элементарнейшую возможность обрабатывать в относительной безопасности землю.

Крупные феодалы с тупой настойчивостью требовали крутых мер по отношению к крестьянам. «Я знаю привычки вилланов: если их не сдерживают чрезмерным бременем налогов, то они скоро делаются дерзки… Они не должны поэтому знать свободы, для них нужна только зависимость», — говорил коннетабль Франции принц Бурбон на собрании Генеральных штатов 1484 года.

Народ жаждал мира и порядка в стране, крупные феодалы требовали войны. «Мениппова сатира», великолепное обличительное произведение конца XVI столетия, несколько утрируя, однако ничуть не искажая существа мысли, воспроизводит речь одного из таких воинственных феодалов: «Я отправлюсь ко всем чертям, если какое-либо правительство начнет говорить о мире, я удеру от него, как от серого волка. Да здравствует война! Только война, откуда бы она ни шла!»

Иногда вековечное терпение крестьян иссякало, и тогда грозная лавина народного гнева обрушивалась на господствующие классы, круша и ломая все на своем пути. Однако, забитые вечной нуждой, погрязшие в беспросветной темноте, без плана, без руководителей, восставшие крестьяне, едва обретя власть, терялись, робели и, побушевав, расходились но домам, обрекая себя на новые невзгоды и лишения, на страшную расправу сеньеров.

Тем не менее могучая сила таилась в этом покорном, забитом, самом многочисленном классе. Грандиозные исторические сдвиги совершала эта сила: «… во всех трех великих буржуазных революциях» (реформация в Германии и крестьянская война XVI века; английская революция XVII века; французская XVIII века) «боевой армией являются крестьяне», — писал Энгельс[3].

Рабле сумел оценить эту огромную силу, зреющую в недрах крестьянских масс. Он увидел в хлеборобе не жалкого раба, в котором обезображена природа человека, а гиганта, истинного властелина земли, Самсона, закованного в кандалы. И не жалость, не филантропическое сострадание, а благородный гнев за судьбу этого труженика полей клокотал в груди великого писателя. Превратности судьбы поставили крестьянина в положение бедняка, но природа щедро одарила его, он много страдал, но его испытания чудеснее всех подвигов Одиссея. Так рассуждал Рабле.

Громадное значение в общественной жизни Франции тех лет имела церковь. В феодальной системе Франции она представляла собой особое хозяйственно-политическое учреждение. Она была крупнейшим владельцем земель и других материальных ценностей. Она имела ряд привилегий в отличие от светских феодалов, привилегий, которые обеспечили ей постепенное накопление огромных богатств и политического могущества.

Третья часть французских земель принадлежала церкви, пятнадцать архиепископств, восемьсот аббатств, бесчисленное множество приоратов собирали доходы церкви. Ее имущество оценивалось к концу XVI века в семь миллиардов франков. Собрав в своих руках огромные богатства, все время пополняя их, церковь превратилась в гигантский нарост на теле государства, в огромную раковую опухоль, которая разрасталась все более и более, проникала во все поры хозяйственной и политической жизни страны. Она конкурировала с королем и сеньерами в деле эксплуатации трудящихся, и те должны были отдать ей пальму первенства в умении обогащаться. Обман, стяжательство, разврат духовенства вошли в пословицу. Епископ Жан де Монлюк был вынужден осудить своих собратьев, сказав о них так: «Сановники церкви своею жадностью, невежеством, распутною жизнью сделались предметом ненависти и презрения со стороны народа».