Перед нами книга, составившая эпоху в истории французской общественной мысли и вошедшая в фонд мировой классической литературы. Четыреста лет живет она, переходя от поколения к поколению, расширяя круг своих читателей по мере роста культуры и образованности среди народов мира. Не все в ней просто, не все ясно с первого взгляда. Время отдалило от нас ту отжившую и отзвучавшую действительность, которая взрастила великого Рабле и дала ему обильный материал для художественных обобщений. Время затуманило смысл отдельных намеков, тонких и язвительных, много говоривших уму и сердцу его современников. В наши дни нужна иногда осторожная рука реставратора, чтобы смахнуть пыль веков с золотых букв книги. К тому же создатель бессмертного творения, опасаясь преследований со стороны сил реакции, — а время тогда было жестокое, — многие идеи свои запечатал семью печатями, полагаясь на проницательность читателя.

Великий писатель всегда является сыном своего века, как бы далеко ни опережал он зоркой мыслью своей гигантскую поступь человечества. Он живет вместе со своими современниками, проблемы, волнующие их, волнуют его, радости и печали, а иногда и заблуждения современников он разделяет со всей силой большого сердца. Великий писатель принимает самое активное участие в той борьбе, которую ведут его современники, разделившись на враждующие классы. 

Понять великого писателя без знания его века нельзя. Там, в его времени, лежит первооснова всех тех гениальных начинаний, идей, открытий, художественных творений, которые благодарные потомки, дивясь и восхищаясь, приобщают к огромному богатству своему, именуемому «культурой».

Какова же была родина Рабле в его дни, Франция первой половины XVI столетия?

Страна переживала переломную эпоху: порядки «кулачного права»[1], характеризующие ранний феодализм, уходили в прошлое. Наступала новая фаза французского феодализма, пора консолидации монархического государства, укрепления национального единства. В основном закончился долгий и мучительный процесс «собирания земель». Обособленные, разрозненные, обреченные на экономическое прозябание области, подвергавшиеся постоянным грабительским набегам извне, теперь слились в единую государственную систему.

Еще свежи и болезненны швы, соединившие княжества, герцогства, графства. Еще сохраняют независимость отдельные области, как, например, княжество Оранж, которое, подобно маленькому островку, окружено со всех сторон территорией Франции, но живет обособленно и лишь в 1714 году сольется с ней, или графство Венессен, территориально входившее в состав Франции, но принадлежавшее римскому папскому двору и только в 1791 году освободившееся от этой зависимости.

Пути сообщения из рук вон плохи. С купцов, провозящих товары по дорогам, пересекающим владения сеньеров, взимаются дорожные пошлины. Владельцы земель, прилегающих к берегам рек, устраивают заставы, дабы принудить купцов и здесь платить за проезд. Судоходная Луара имела около ста пятидесяти застав. Тщетно короли издают ордонансы, запрещающие взимание подобных пошлин, — никто с ними не считается. Королевская власть еще слаба.

Франция и в своем внешнем облике сохраняет черты сурового средневековья. Средоточием роскоши, культуры, изящных искусств была тогда Италия, сравнительно с которой родина Рабле казалась глухой и невежественной провинцией. Лет через двадцать после смерти писателя Францию посетил итальянский поэт Торквато Тассо. Вот его впечатления: «Среди тучных полей возвышаются дурно построенные города, с узкими улицами, мрачными домами, большею частью деревянными и разбросанными в беспорядке, в которых тесные, темные витые лестницы ведут в широкие и неуютные помещения… Дворяне, надменные тираны своих слуг, всегда при оружии. Глубоко невежественные, с тщедушным телом, но безмерным самолюбием, они помыкают здоровенными крестьянами».

Государство еще не имело своей постоянной армии. К услугам короля был только небольшой штат телохранителей и немногочисленные войсковые части. Во время войн набиралось ополчение да привлекались наемники из Швейцарии, Италии, Германии. Флота также еще не существовало. Имелись, правда, военные галеры, но в большинстве случаев они принадлежали частным лицам. Отдельные феодалы на собственные средства содержали войско, владели хорошо укрепленными замками. Естественно, что для них авторитет королевской власти был весьма незначителен. Торговля внутри страны развивалась с трудом, а внешняя торговля была почти немыслима. Чтобы, например, отправить товар из Парижа в Лондон через Руан, нужно было заплатить пошлины в Севре, Нейи, Сен-Дени, Шату, Ле-Пеке и многих других пунктах.

Однако история шла вперед. В стране выросли крупные портовые города: Марсель, Бордо, Нант, Руан и др. Крупные торговые центры возникали и внутри Франции, среди них Париж, Лион, Тур, Орлеан на Луаре, Тулуза, Монпелье, Ним. Патриархальное натуральное хозяйство изживало себя. Необходимость в меновом эквиваленте, деньгах, уже давала себя знать. В 1544 году открылся первый французский банк в Лионе.

Феодальная несобранность Франции XVI столетия проявилась еще и в том чрезвычайно важном учреждении государства, каким является суд. Парижский парламент считался главным судебным органом. Однако ему подчинялись лишь старые личные владения короля. Такие же города, как Тулуза, Бордо, Гренобль, Дижон, Руан, имели свои независимые судебные органы. Кроме того, существовали суды, непосредственно подчинявшиеся сеньеру. Франциск I ограничил в 1530 году сферу действия сеньериальных судов, однако эта мера вызвала бурю протеста в среде крупной знати. Церковь также имела свои особые, независимые от общегосударственной судебной системы церковные суды. Следует добавить, что страшным бичом для страны была латинская терминология судопроизводства. Это понимало тогда и правительство. Франциск I в 1539 году издал эдикт о ведении всей юридической документации на французском языке. Но не так легко было провести закон в жизнь. Латынь была для судейских чиновников не только средством поддержания авторитета, но и основой их материального благополучия: она обеспечивала им монополию на толкование темного смысла буквы законов, написанных на непонятном народу языке, что открывало широкий простор для всяких злоупотреблений. Шутка Рабле: «Законы наши — что паутина, в нее попадаются мушки да бабочки», имела глубокий и трагический смысл для своей поры.

Не случайно судейские чиновники были постоянным объектом насмешек народа. Немало яду излил на них Рабле. Имя судьи Бридуа («придурок») стало после Рабле парицательным в народе. Бомарше в комедии «Женитьба Фигаро» назвал своего глуповатого судью тем же именем — Бридуазон («придурковатый»). Судейские чиновники были настолько мерзки, что даже Люцифера затошнило, когда он съел душу одного из них, рассказывает в романе насмешливый писатель.

Крепкого территориального, экономического и политического единства Франции в первой половине XVI столетия еще не было. Его надо было создать. Это была жизненная задача формирующейся французской нации, от решения которой зависело будущее нации, ее прогресс и процветание. Справедливо писал Маркс: «…абсолютная монархия выступает как цивилизующий центр, как объединяющее начало общества»[2].