Здесь две морали — мораль уходящего средневековья, мораль феодалов, видевших основной источник богатства в разбое, грабеже (об этом не стеснялись говорить открыто: крупнейший аристократ и видный писатель конца XVI века Агриппа д'Обинье в своих мемуарах рассказывает, как он обирал проезжих купцов), и мораль уже иных времен, мораль накопителей-буржуа, заинтересованных в крепких государственных устоях, в крепких правовых нормах, способных оберечь частную собственность.
Пикрохол потерял королевство и в ожидании, «пока свистнет рак» (одна колдунья предрекла ему, что в тот же самый момент он получит назад свой трон), стал работать поденщиком в Лионе. Победа осталась за Грангузье.
В беседе с послом Пикрохол а Грангузье весьма обстоятельно разъясняет: «Времена нынче не те, чтобы завоевывать королевства… Что в былые времена у сарацин и варваров именовалось подвигами, то ныне мы зовем злодейством и разбоем».
В оборонительной войне против захватчика, которую вел Грангузье, отличился монах брат Жан, мужественный воин, умный, образованный, веселый и жизнерадостный человек. «Он благовоспитан, жизнерадостен, смел», — характеризует его Рабле. «Он не святоша», — подчеркивает писатель дорогое для него качество человека. «Он трудится, пашет землю, заступается за утесненных, утешает скорбящих». Словом, перед нами совсем необычный монах. Когда война окончилась, брат Жан получил в награду Телемское аббатство и создал в нем идеальный порядок человеческого общежития, как мыслился он Рабле.
Эпоха Возрождения породила не одну мечту об идеальном человеческом обществе: все гуманисты мечтали о счастье человеческом, всем им был свойствен исторический оптимизм, вера в грядущую победу разума над тем непостижимым хаосом, который царил, по их взглядам, во взаимоотношениях людей. Все они ломали голову над тем, почему люди живут плохо, грязно, эгоистично. В чем корень зла?
Рабле видел его в рабстве, в насилии над волей человека. Человек должен быть свободен. Свободу писатель понимал в широком гуманистическом плане, как возможность располагать собой, не подвергаться принуждению, действовать всегда и везде только сообразно своим желаниям. «Делай что хочешь» — вот единственная статья устава телемитов.
У читателя невольно возникал вопрос: разве не будет тогда анархии, разгула диких страстей, безнаказанности преступлений? Рабле отвечал, указывая на социальные корни человеческих пороков: «Людей свободных, происходящих от добрых родителей, просвещенных, вращающихся в порядочном обществе, сама природа наделяет инстинктом и побудительною силою, которые постоянно наставляют их на добрые дела и отвлекают от порока, и сила эта зовется у них честью. Но когда тех же людей давят и гнетут подлое насилие и принуждение, они обращают благородный свой пыл, с которым они добровольно устремлялись к добродетели, на то, чтобы сбросить с себя и свергнуть ярмо рабства, ибо нас искони влечет к запретному, и мы жаждем того, в чем нам отказано».
Следовательно, задача состоит в том, чтобы избавить человека от принуждения. Человек должен быть свободен не только от насилия со стороны человека, но и от того неумолимого палача человеческих желаний, стремлений, крылатой человеческой мечты, имя которому — нужда. Обитатели Телема свободны, равны и обеспечены, понятие несправедливости им чуждо.
Телемиты счастливы, непритязательны, хоть и не ограничены в своих желаниях, доброжелательны друг к другу и прекрасны как физически, так и духовно. В этом мире абсолютной свободы распустились удивительные и благоуханные цветы человеческих дарований: телемиты — поэты и музыканты, ученые и одновременно артисты. Их интеллектуальные интересы разносторонни, знания энциклопедичны. Мы видим, что педагогическая и социальная программы Рабле едины в своих конечных выводах. Мечта его поистине светла и лучезарна, перед ней блекнут суровые проекты Томаса Мора, в утопическом государстве которого провозглашен принцип умеренности человеческих желаний.
Однако откуда же телемиты черпают материальные блага, откуда берут прекрасные платья, благовонные вина, вкусные яства? Вот что по этому поводу пишет Рабле: «Не думайте, однакож, что мужчины и женщины тратили много времени на то, чтобы с таким вкусом и так пышно наряжаться, — там были особые гардеробщики, каждое утро державшие наготове любую одежду, а также горничные, умевшие в мгновение ока одеть и убрать даму с ног до головы. А чтобы телемиты никогда не ощущали недостатка в одежде, возле Телемского леса было построено огромное светлое здание в полмили длиною и со всеми возможными приспособлениями, — там жили ювелиры, гранильщики, вышивальщики, портные, золотошвеи, бархатники, ткачи, и каждый занимался своим делом и работал на телемских монахов и монахинь».
Рабле не избег того тупика, в который заходили многие мыслители, мечтавшие о равенстве людей. Если будут все равны, кто же будет работать? — спрашивали их. Томас Мор попытался в какой-то мере решить этот вопрос, введя в утопическом государстве обязательный всеобщий труд, однако и он допускал рабство (для работ обременительных и неприятных). Рабле, как видим, ввел «огромные и светлые» работные дома. Было бы несправедливо обвинять благородных мечтателей прошлого в том, чю их проекты социальных преобразований утопичны. Не их вина, что для тех времен еще не настала пора реально ставить вопрос о творческой сущности труда, о том, что труд, освобожденный от пут эксплуатации, станет радостным, необходимым для самого человека, превратится в нравственную и физическую потребность и что, следовательно, исчезнет необходимость принуждения одних другими.
Позже, в Книге третьей, сокровенная мечта Рабле об идеальных человеческих отношениях звучит в иронической, насмешливой, цинично-нигилистической по форме речи Панурга, названной «Похвальным словом заимодавцам и должникам»: «Ни тяжб, ни раздоров, ни войн; ни ростовщиков, ни скряг, ни сквалыг, ни отказывающих. Господи боже, да ведь это будет золотой век, царство Сатурна, точный слепок с олимпийских селений, где все добродетели отмирают, одна лишь любовь к ближнему царит надо всем, властвует, повелевает, владычествует, торжествует. Все будут добры, все будут прекрасны, все будут справедливы. О счастливый мир!» И это естественное состояние человеческих отношений, таким должен быть мир, ибо все предназначено для гармонии, рассуждает Панург.
Вторая книга романа Рабле и по композиции, и по сюжету, и по идеям сходна с первой. Вместо Гаргантюа здесь действует его сын Пантагрюэль, вместо воспитателя Гаргантюа Понократа — воспитатель Пантагрюэля Эпистемон, вместо короля Пикрохола — король Анарх, и даже брату Жану есть соответствующая параллель — Панург. Здесь много бытовых зарисовок, дающих весьма наглядную характеристику социальной жизни Франции эпохи Рабле.
Пантагрюэль, так же как некогда Гаргантюа, учится в Париже. Перечисляя книги библиотеки св. Виктора, которой пользуется Пантагрюэль, Рабле ядовито высмеивает лженауку средневековья.
Центральное место во второй книге по идейному значению своему занимает письмо Гаргантюа к Пантагрюэлю, которое является восторженным гимном писателя новому времени и просветительской деятельности гуманистов. Мир стал лучше. Темные призраки средневековья уходят в прошлое. Века варварства и народной темноты миновали. Восстанавливаются забытые и погребенные науки и искусства античности. Ширятся и множатся познания людей. Прекрасен был мир античности, однако новое время богаче его, оно дало людям большие возможности к распространению знаний, оно обогатило человечество чудодейственным изобретением — книгопечатанием. Рабле не преминул при этом обмолвиться, что если книгопечатание изобретено «по внушению бога», то пушки — тоже открытие новых времен — «выдуманы по наущению дьявола».
Рабле призывает в этом письме к изучению природы, общества и того мира, который именуется им «микрокосмом» (малым миром), или человеком. «Я заклинаю тебя употребить свою молодость на усовершенствование в науках и добродетелях»,— горячо поучает мудрый и благородный Гаргантюа, за гигантскими плечами которого стоит столь же гигантская фигура Рабле.
