— Почему?
— Это спасет меня от костра, — заявил писатель и рассказал, что однажды в Лионе палачи никак не могли разжечь костер под ногами осужденного, и одна женщина в досаде крикнула: «Этого, наверное, отлучил от церкви сам папа, раз и огонь его не берет».
Умер Рабле в Париже в 1553 году, не закончив свою книгу. Перед смертью он лукаво заявил, что идет искать великое «быть может», а монаха, пришедшего исповедовать его, приветствовал насмешливой фразой: «Вижу бога, грядущего ко мне в образе осла».
Похоронен Рабле на кладбище святого Павла. Его современник врач Пьер Буланже составил пространную эпитафию, в которой называл Рабле «гением тонким и проникновенным», «новым Демокритом».
Современники любили жизнерадостный талант писателя, но не всегда докапывались до тех жемчужин мысли, которые таились под спудом грубоватого шутовства. Не все слышали в смехе Рабле ноты печали. Даже глубокомысленный Монтень назвал его автором «просто веселым».
Рабле предвидел это и в начале книги мягко наставлял читателя: «Раскройте мою книгу и вдумайтесь хорошенько, о чем в ней говорится. Тогда вы уразумеете… что предметы, о которых она толкует, вовсе не так нелепы, как можно было подумать, прочитав заглавие. Вы можете быть совершенно уверены, что станете от этого чтения и отважнее и умнее, ибо в книге моей вы обнаружите совсем особый дух и некое, доступное лишь избранным, учение, которое откроет вам величайшие таинства и страшные тайны, касающиеся нашей религии, равно как политики и домоводства». Многое откроется взору читателя при внимательном и вдумчивом изучении книги: глубочайшие мысли, тонкие жизненные наблюдения, доброе, благородное, высоконравственное сердце писателя.
Роман Рабле является развернутой критикой социально-политической системы Франции той поры и вместе с тем программой гуманизма, выдвинувшей целый ряд утопических проектов социальных преобразований.
Рабле писал книгу свою более двадцати лет, издавая ее частями. Она отразила эволюцию гуманистической мысли целого поколения, иллюзии и разочарования благородных поборников просвещения народа, их надежды и мечты, их победы и поражения. Перед нами проходит вся история французского гуманизма первой половины века во всей его славе, во всем его величии.
В Книге первой писатель ставит две проблемы, сохранившие свою принципиальную важность и в наши дни, проблему педагогическую (как нужно воспитывать человека) и проблему социальную (как строить разумные общественные отношения). Обе эти проблемы взаимно связаны. Разрешение их ведет к устроению счастья человеческого, а во имя этого счастья людей трудились и страдали титаны Возрождения.
Рабле начинает с отрицания средневекового метода воспитания и обучения, метода схоластической зубрежки, забивающей память ненужными, далекими от практических нужд знаниями, метода, нравственно и интеллектуально калечившего личность. При этом писатель отвергает все те науки, которые составляли предмет обучения средневековой школы.
Чему обучал богослов Тубал Олоферн мальчика Гаргантюа? Он «прочел с ним Доната, Фацет, Теодоле и Параболы Алана, для чего потребовалось тринадцать лет, шесть месяцев и две недели», — иронически пишет Рабле. Грамматика Доната (IV век) страшно устарела для XVI века, учебник «Теодоле», содержащий опровержение язычества и защиту христианства, ложен по существу, правила благочиния, изложенные в учебнике «Фацет», глупы, вздорны, никчемны. И эти книги не просто читались, а заучивались наизусть, слово за словом, фраза за фразой. На это уходили годы. И это тогда, когда перед человечеством были горы нерешенных вопросов, море нераскрытых законов природы. Как могли не возмущаться Рабле и его благородные соратники, понявшие заблуждения своей эпохи, осознавшие громадную ответственность свою перед человечеством! Они видели, что огромные ресурсы человеческой энергии тратились впустую, что ум человеческий, способный совершать чудеса, предавался мучительной казни у самой своей колыбели.
Рабле не выдумывал и не преувеличивал. Названные им книги составляли предмет изучения в тогдашних школах не только Франции. В «Письмах темных людей» (Германия) упоминаются те же «школьные» авторы.
Рабле не преувеличивал, когда указывал на ту непроходимую пропасть, какая отделяла школьную «премудрость» от жизни. Если взглянуть на распорядок дня французских учебных заведений той поры, то можно без преувеличения сказать, что бедные создания, заключенные в стенах школы, не только не слышали живого человеческого слова, но не видели даже лучей солнца. С утра до вечера чужой язык, мертвая латынь, не золотая латынь Вергилия и Цицерона, а исковерканная, варварская латынь католической церкви. Рабле в XXXVII главе Книги первой пишет: «Мавры и татары лучше обращаются с каторжниками, в уголовной тюрьме лучше обращаются с убийцами… чем с этими горемыками в коллеже Монтегю».
Отвергнув науку и школу средневековья, Рабле раскрыл перед современниками другой, новый, гуманистический метод воспитания человека. Грангузье пригласил к своему сыну другого наставника — ученого-гуманиста Понократа, и тот в первую очередь заставил своего ученика забыть всю преподанную ему ранее науку. Ни одного часа в жизни Гаргантюа теперь не проходит даром. Изучение практических наук и искусств связано с физическими упражнениями, и рост интеллектуальный сопутствует физическому развитию ребенка.
Гаргантюа изучает не христианские догмы, а свойства природы, математику, геометрию, астрономию. «Упражнения же эти с течением времени сделались такими приятными, легкими и желанными, что скорее походили на развлечения короля, нежели на занятия школьника». Особый интерес Рабле проявляет к человеческому труду. Он вводит своего Гаргантюа в ковровые, ткацкие и шелкопрядильные мастерские, к печатникам, часовщикам, зеркальщикам, чтобы тот имел возможность «изучить ремесла и ознакомиться со всякого рода изобретениями в этой области». Дидро, так много внимания уделявший ремеслам в «Энциклопедии», продолжал в XVIII столетии благородное начинание Рабле.
Не только науки, изучаемые Гаргантюа, связаны с жизнью, но и сам процесс обучения идет от практики, от жизненных наблюдений, от общения ребенка с реальным миром. Ночью, когда Гаргантюа видит звездное небо, ему рассказывают о вселенной, днем, когда он садится за обеденный стол, ему объясняют происхождение тех продуктов питания, которые он ест. И мир, широкий, необъятный, в его связях и единстве, в практике человеческого труда, раскрывается ему.
Программа обучения, выдвинутая Рабле, универсальна, энциклопедична, в этом ее великое достоинство. Человек должен овладеть основами всех наук, мечтал Рабле, и мечта его грандиозна. До сих пор воспитательная программа, начертанная им, является идеалом, к которому идет, но еще не подошло человечество.
Гармонически развитая личность — вот идеал гуманистов, и первой просвещенной личностью должен быть монарх, ибо он решает судьбы государства. Рабле рисует просвещенного государя в образе своего короля-великана. Гаргаитюа сочувственно цитирует Платона: «Государства только тогда будут счастливы, когда цари станут философами или же философы — царями».
Теория просвещенной монархии, как известно, особенно была популярна у просветителей XVIII столетия, хотя в годы кризиса абсолютизма приходилась явно не ко времени; в XVI столетии, когда абсолютизм уничтожал феодальную раздробленность, провинциализм, правовую анархию и был эффективным фактором национального единства, эта теория была понятной и правомерной в глазах передовых людей.
В своей книге Рабле противопоставляет монархов двух типов. Один — глупый, тщеславный, подпавший под влияние придворных льстецов и затеявший ненужную, разрушительную войну: это Пикрохол, властелин Лерне. Второй — гуманный и справедливый, вынужденный обороняться против захватчиков и делающий это с достоинством и мужеством. Это король Грангузье. Один — мот, второй — рачительный хозяин. Пикрохол презирает Грангузье, короля «мужлана», у которого много денег, ибо, как рассуждают придворные Пикрохола, «у благородного государя гроша за душой никогда не бывает. Копить — это мужицкое дело».
