Пусть моя стабильность ненормальная, но я не ощущаю, будто меня душат. Я чувствую свободу, право выбора, чувствую саму себя. Моя съемная квартира оплачена на два месяца вперед. Мне этого достаточно, чтобы знать: я в состоянии себя обеспечить. Я могу о себе позаботиться. И я ни от кого не завишу. Это то, что я научилась делать. Мне хватает этого достижения, я научилась им пользоваться, распоряжаться. Я знаю, кто я такая…

– Че там старший? – интересуется Лёва делами Ильи.

– Все как всегда, – отвечаю я. – Он очень занят.

– Ну да. Жопа встала, место потеряла. Корпоративная этика.

Я улыбаюсь.

Мой брат занимает большую должность в одной IT-фирме, в отличие от меня, он карьерист.

Илья не был здесь уже восемь лет. Он общается с матерью по телефону и через фотографии, которые ей присылает. Брат закрыл за собой дверь, когда уходил из дома. Закрыл во всех смыслах.

Моя мать работает продавцом-консультантом в магазине косметики. Это первая работа в ее жизни, и я бы сказала, что она дается ей из рук вон плохо. По факту ее содержит Илья, и она принимает это как должное.

– Куда мы едем? – спрашиваю я Лёву.

Я успела наспех принять душ и кое-как реанимировать волосы после дня, проведенного в поезде, так что не готова к чему-то пафосному. Лёва меня успокаивает:

– Фирма клиента строит дома на заказ, пару дней назад открыли шоу-рум. Хочу посмотреть, че они там за такие бабки предлагают. Может, надо брать.

– Ты что, решил остепениться?

– Не-е-ет, – произносит он нараспев. – Я до тридцати не остепенюсь точно. Да и после не факт, – посмеивается Лёва. – Еще столько всего не сделано…

– Например?

– Тройничок…

– Заткнись… – смеюсь я.

Бросив на него взгляд, вижу глумливую ухмылку.

Тройничок – это не то, чем его можно удивить, здесь у меня стопроцентная уверенность.

Мы с Лёвой одногодки. Ему исполнилось двадцать шесть в июле, а мой день рождения – в конце месяца.

Лёва покидает центр, мы съезжаем на какое-то шоссе, где уже через десять минут я вижу большое офисное здание с фирменной вывеской. Это единственный объект на несколько километров вперед и назад, и прилегающая к нему территория действительно заставлена выставочными домами.

Найти то, что Лёва ищет, не сложно. Мы просто двигаемся вслед за другими посетителями по закатанным в ровный асфальт дорожкам. Он такой ровный, что после дождя на нем нет ни одной лужи.

У пары домов двери украшены надувными шарами, на входе нам дали буклеты.

Вопрос недвижимости имеет в моей жизни такое размытое значение, что я даже не понимаю, нравятся мне эти двухэтажные коробки или нет.

Мы заходим в самый большой дом, пропустив выходящих оттуда людей. Публики здесь не много, видимо, это не самое популярное развлечение для вечера пятницы.

Я рада тому, что хоумстейджеры не додумались добавить к обстановке запахи еды, иначе я бы вообще внутрь не зашла. К счастью, тут пахнет только пластиком и новой мебелью.

– Сгоняю сразу наверх, – говорит Лёва, покрутив головой.

Он поднимается по лестнице со стеклянными перилами, оставив меня одну в широком холле. Под ногами у меня мрамор – действительно, есть за что задирать цену.

Пройдясь по первому этажу, вижу набор классических дизайнерских приемов, которые сейчас лезут из каждого утюга. Я теряю интерес и не хочу курсировать по замкнутому пространству в компании неизвестных мне людей, поэтому решаю подождать Лёву на улице.

Пройдя вдоль стены по идеальному асфальту, прислоняюсь к ней спиной и скрещиваю на груди руки.

Солнце через полчаса сядет, но оно внезапно решает о себе напомнить, показавшись из-за туч.

Я роюсь в сумке – обычно я никогда не выкладываю из нее солнечные очки, но не сегодня. Напрочь забыла, куда их дела. Щурясь, прикладываю ко лбу ладонь, а потом вижу, как из дома на дорожку выходит мужчина.

На нем свободная летняя рубашка и брюки.

Средний рост, спортивная фигура. Плечи, бедра… четкий треугольник. Легкий бардак подстриженных кудрей, голос…

– Сейчас хорошо тебя слышу, говори… – произносит он в телефон, который приложил к уху.

Я будто лечу вниз на качелях, застыв у стены как тень.

Внутри все замерло, сердце не тикает, дыхания нет. Ни тогда, когда мужчина демонстрирует мне свой затылок, ни тогда, когда он поворачивается вокруг своей оси и наши глаза встречаются…

Данияр Осадчий замолкает на полуслове, сводит брови. Его губы остаются чуть приоткрытыми, взгляд быстрым броском изучает всю картину целиком – меня.

Не только лицо, но и прилипшее к стене тело.

Я делала такой же бросок секунду назад, но ничего толком не зафиксировала, потому что в моей черепной коробке стало совершенно пусто. Эта пустота сохраняется и после того, как Осадчий, качнув головой, смотрит в сторону.

Я умудряюсь слышать мужской голос в его телефоне – все это время его собеседник что-то говорил.

Секунду мне кажется, что Данияр просто продолжит разговор. Почему нет?! Почему бы ему не сделать это – просто пойти дальше, туда, куда он шел?! Возможно, я бы тогда начала дышать и мозги бы включила.

Зафиксировала бы то, что увидела, – как сильно он изменился. Что у его красивого, противозаконно красивого мужского лица линии стали жестче. Между бровей углубилась складка. Не только от времени, а потому что он теперь кажется другим: взрослым, серьезным, принципиальным…

Я бы забрала эти открытия с собой. Завернула, укутала! И тоже пошла бы своей дорогой… или нет, не пошла бы… нет?!

Вопрос теряет актуальность, потому что Данияр не собирается продолжать разговор. Он слушает, трет пальцем лоб, снова слушает, а потом обрывает собеседника, тот плотный информационный поток, который долетает до меня неразборчивым бубнением:

– Я тебе перезвоню… перезвоню, да…

Он нажимает отбой. Снова резкий взмах головы, и Осадчий опять на меня смотрит.

Этот второй круг – другой. И у меня, и у него. Меня частично отпускает паралич, а Данияр еще раз окидывает меня взглядом и поднимает его к моему лицу.

Меня не воспоминания кружат. Не картинки, где мы целый день голые и просто трахаемся, не покидая его квартиры. Или бесчисленное количество совместных дней, ночей!

Мы были вместе два года, а потом я сбежала. Из дома сбежала, и от него тоже. От Осадчего. От его чувств, которые пугали меня до обморока. И от своих тоже…

Когда возвращаюсь в те дни, где мне двадцать, меня от самой себя коробит. Я не хочу ее видеть, ту себя. Я не хочу вспоминать те дни. Всю ту… безысходность…

Я жадно тянусь к настоящему, к тому, что вижу сейчас. Жадно! Глазами, мыслями.

Дан…

Слово вылетает из меня вместе с выдохом и улыбкой:

– Привет…

Я смотрю в его лицо, все еще не двигаясь, когда он отвечает:

– Привет…

Он сходит с дорожки в сторону. Я отделяюсь от стены и тоже перемещаюсь, сохраняя между нами это расстояние в два метра. Своим движением мы чертим по асфальту круг.

Данияр кладет телефон в карман брюк, следом засовывает в карманы руки – знакомые жесты, с которыми никаких изменений не произошло.

Он тоже щурится от солнца, но я вижу его глаза даже через этот прищур.

Осадчий не улыбается, и я тоже перестаю. Он смотрит на меня неподвижно, изучает…

Я подбираю слова. Гребаные слова!

Бьюсь в сумбуре мыслей, не зная, как прикоснуться к этой встрече. С чем к ней приблизиться. Не знаю сейчас, не знала и раньше. Когда возвращалась в этот город и снова убегала. Не знала, что предложить, и нужно ли это – приближаться к нему, когда ни черта не понимаешь…

Я пытаюсь найти подсказку на его лице, в его глазах, но он резко втягивает в себя воздух и так же резко смотрит мне за спину, будто услышал там что-то…

– Как поживаешь? – быстро спрашивает Осадчий.

– Я… хорошо, а ты? – выдаю я скороговоркой.

Я закончить почти не успеваю, слова тонут в громком топоте детских ног. Звонкий смех заставляет меня обернуться.