Сейчас вынужденная задержка выводит меня из себя.

Я не хочу, чтобы он ждал. Может, Осадчий уже и не ждет, но воспользоваться номером его телефона я не решаюсь.

Такая традиция… я просто не имею на нее права! Писать ему, звонить, хоть и по делу.

Или так я наказываю саму себя?! Ждет он или уже нет – это неведение волнует, нервирует так же сильно, как и слова, которые я гоняю в голове.

Мое ожидание – тревожное, нервное.

Больше всего сейчас я боюсь того, что, спустившись вниз, никого там не обнаружу.

Я принимаю доставку и забираю со спинки стула свои вещи – сумку, пальто…

Твою мать, впервые в жизни на встречу с Данияром я бегу. Даже не сделав остановки у зеркала. По лестнице, чтобы не ждать медленный лифт. Замирая на лестничном пролете, чтобы перевести дыхание и просто оттянуть момент истины. Есть он там или нет – оба варианта делают ватными мои колени.

Я пялюсь на табличку «Выход» над дверью, проводя дрожащей рукой по волосам. Встряхиваю ее, чтобы сбросить эту дрожь, но пульс слишком частит.

За окнами уже давно стемнело, в зале свет мягкий.

Я зигзагом осматриваю столики. Он получается коротким, потому что Осадчий здесь.

Сидит в углу, лицом к залу.

Втянув в себя воздух, я нервно пробираюсь между столиками. Гляжу по сторонам, под ноги. А в лицо Дана смотрю только тогда, когда оказываюсь рядом. Бросаю на него косой и быстрый взгляд. Я спешила – хочу, чтобы он в это поверил!

– Доставка застряла в пробке, – поясняю я, свалив вещи на свободный стул и усевшись на соседний. – Извини…

Дан кивает.

Кладет на стол руки, сцепляет в замок пальцы.

Нас разделяет маленький стол, и именно сейчас, в этом приглушенном свете, среди приглушенных голосов, я вижу Осадчего по-настоящему.

Не как плод своих мыслей, не как воспоминание, не как мужчину, от которого держалась в метре всего несколько часов назад, а реального и настоящего, земного.

Его плечи, руки, контуры лица, даже его поза – все убийственно настоящее, без прикрас, как и наша встреча. Я бы сказала, что этот реализм отрезает меня от внешнего мира. Напрочь.

Дан водит тяжелым взглядом по моему лицу. Он сосредоточен, собран. Он маски никогда и не носил!

Перед ним пустая кофейная чашка.

На шее под волосами у меня испарина. Я сворачиваю волосы в жгут и говорю:

– У них здесь хороший кофе…

– Да, – отзывается Осадчий. – Неплохой. Тебя угостить?

Я делаю вдох, кивнув:

– Да… Капучино. Два сахара.

Дан быстро встает со стула.

Я поднимаю взгляд до уровня его талии. До той черты, где белая рубашка заправлена за пояс джинсов.

Реализм снова пинает, на этот раз видом подтянутого спортом торса, и не только. Через плечо я смотрю Дану в спину, пока он передает мой заказ кассиру.

Осадчий возвращается через минуту.

Шорох воздуха, и мы опять смотрим друг на друга. Его локти снова на столе, я же зажала ладони между колен.

Реализм. Гребаный реализм. Мне хочется его коснуться. Просто чтобы вспомнить!

Я отворачиваюсь к окну, резко качнув головой.

– Я уехала и не попрощалась… – говорю я.

Окружающий нас шум мой голос не перекрывает, скорее уж под него ложится. Но это не те слова, которые даются просто так!

– Я… не знала, что сказать…

Осадчий меняет позу – скрещивает на груди руки. Он молчит. Я смотрю на него и вижу темно-карюю кофейную гущу его взгляда.

– Я не понимала себя. Не знала, кем хочу быть. Чего хочу от жизни, как вообще… хочу ее жить. Хотя я не это хотела сказать…

Передо мной возникает кофейная чашка. Я говорю «спасибо», делаю большой глоток. Я голодна, но голода не чувствую. Посмотрев на Данияра, проговариваю:

– Я не хотела становиться идеальной. От меня этого будто требовали. Твои родные… Они ждали этого от меня. Все ждали. Что я буду правильной, хорошей. Улыбаться, общаться, как это принято. Даже если все фальшивка. И улыбки, и… Люди…

– То есть дело в моих родных? – наконец-то подает Осадчий голос.

Его вопрос полон требования. Оно вытачивает черты его лица. Делает его требовательным.

– Нет, – отрезаю я.

Я начинаю терять контроль не только над своими словами, но и над эмоциями. И двух минут не прошло! Пять чертовых лет пролетело, а я смотрю на Данияра, и от его гнева меня разрывает на части! Этот столик слишком тесный, лучше бы между нами был метр!

– Ты и сам не отставал, – говорю я обвинительно. – Ты контролировал всю мою жизнь. Круг моего общения. Даже спортивного тренера для меня выбрал ты. Я перестала общаться с кем-то, кроме твоих друзей, твоей семьи. Ты был повсюду.

– Потому что больше это нахер никому было не надо! – отрывисто режет Осадчий.

Его словами меня наотмашь ударяет. Правдой. И это поднимает в душе старый осадок, но эта правда давно меня не обижает. Меня кусает то, что мой парень знал… Прекрасно знал, что так отчаянно я от него прячу – истинное лицо своей семьи, уродливое и ненавистное. И я узнаю об этом сейчас. Спустя пять чертовых лет!

– Ты давил на меня, – решаю я озвучить другую правду. – Не в лоб, но давил. Связывал по рукам и ногам. Ты привязывал меня к себе. Хотел, чтобы я полностью от тебя зависела. Скажи, что это не так?!

Его челюсти напряжены. Он смотрит в стол, потому что я права!

– Это называется забота, – говорит Дан, резко подняв лицо. – Любовь, забота. Люди заботятся друг о друге, когда любят. Это. Нормально.

– Ты боялся, что я захочу уехать, когда получу диплом… – изобличаю я. – Если бы я захотела, ты бы не дал, и плевать тебе было на то, чего хочу я. Ты бы заставил меня сделать так, как нужно тебе. Скажешь, нет? Нет?!

Снова пляска желваков. Потому что я права.

– Ты только что сказала, что не знала, чего хочешь.

– Ответь мне!

Он зло отталкивается от стола. Крест из его сложенных на груди рук напряженный.

– Это… – взрывается Осадчий, запуская руку в волосы. – Твою мать… Что ты хочешь услышать? Что я тебя привязывал?! Да, это было. Каюсь. Я пацан был зеленый, как еще с тобой быть – не знал, только привязать. Накрепко, чтобы ты была вот здесь! – показывает он мне свой кулак. – Вместе со всей своей дурью!

Мы смотрим друг на друга бешено. Сердце стучит у меня в горле, когда сипло спрашиваю:

– И это забота?

Это гребаный эгоизм!

Кажется, я донесла свою мысль отлично, раз ответа не следует!

Глава 20

Тишина, которая повисла над нами, такая плотная, что лично я уже никакого постороннего шума не слышу. Но и молчать теперь, когда, глотнув кислорода, чувствую не стеснение в груди, а легкость, не могу. Даже несмотря на то, что Дан занят перевариванием моих слов. Даже несмотря на то, что он снова меняет позу и его движения резкие, я продолжаю:

– Ты считал, что моя дурь – это капризы. Все так считали, и ты тоже…

– Мои родные, – кивает он. – Да, я и забыл.

– Я не хотела оскорбить твоих родных. Они… порядочные люди. Я знаю. У тебя хорошая семья! А у меня – нет. Ты же знал.

– Что твой отец творит? Да, знал. Что у твоей матери проблемы? Да. Я был в курсе. И что? Ты считаешь, мне это было важно?!

– Нет…

Я смотрю на него, придерживая слова, которые являются сокровенными. Личными настолько, что я не делилась ими даже с Ильей. Ни с кем не делилась! Бросаться ими просто так я бы тоже не стала, поэтому медлю, но все же говорю:

– Самым большим страхом в моей жизни было стать плохой матерью. Такой же дерьмовой, какой была моя. Я боялась этого так, что вообще не хотела иметь детей. Я и сейчас не знаю, хочу ли! Этот страх никуда не делся, и это… это не каприз. Это мои мысли и чувства, это всегда были они, а ты… считал это дурью. Как и все. И ты мог бы… наплевать на этот «каприз». Мог бы. Я знаю.

Он прикладывает к губам кулак и смотрит на меня исподлобья.

Этот взгляд задевает меня за живое, потому что в нем нет гнева, но есть глубина. Целая бездна. И я словно голая!