— Сволочь ты, Мухин…

— Вольский, — тут же поправляет он сквозь зубы, и я вижу, как напрягается его челюсть.

— Поменянной фамилии мало, чтобы измениться! Ты всё тот же Лёха Мухин! — вкладываю в слова всю накопленную желчь, наслаждаясь, как темнеет его лицо.

Жду холодной улыбки, стеклянного презрительного взгляда. Но нет. Его терпение лопается.

— А ты тоже не изменилась, Даш! — его голос срывается на резкий крик, и я инстинктивно отшатываюсь, Алексей делает резкий шаг вперёд, загоняя меня в дверной проём. — Гордая? Принципиальная? А маму на что лечила бы? На свои принципы? Ты бы до последнего тянула, унижалась везде, лишь бы не брать у меня! Залезла бы в микрозаймы! А время бы шло! Или ты думаешь, я не знаю, как это терять близких из-за денег?!

Он кричит. Его лицо искажено злобой, в глазах та самая дикая ярость, что так пугала меня в прошлом. Это не игра. Это настоящий Лёха.

Но так же быстро, как и вспыхнул, он гаснет. Отводит взгляд, проводит рукой по лицу. Его плечи опадают. Мухин отступает, давая мне пространство. В гробовой тишине слышно его тяжёлое, сбитое дыхание.

— Чёрт... — выдыхает он, сжимая переносицу. — Прости. Я не хотел кричать. Всё не так... Я не для этого...

Он не смотрит на меня. Ему стыдно. Этот резкий переход от ярости к раскаянию сбивает сильнее любой ледяной маски и нарочитого презрения.

— Я свою часть обязательств выполнил, — глухо повторяет он, поворачиваясь, чтобы уйти. — Отдохни. Если захочешь есть, холодильник на кухне.

Он уходит. Его шаги — тяжёлые, гулко отдаются по огромной гостиной. Я стою на пороге своей спальни, вся дрожа от адреналина. В ушах ещё звенит от его крика. И от слов, что прорвались наружу: «А маму свою на что лечила бы? На свои принципы?!»

Да, чёрт возьми! На свои принципы! Лучше бы я вгрызлась в землю, продала почку, пошла по рукам, но не брала у него ни копейки! А он... он специально подстроил всё так, чтобы у меня не было выбора. Сначала создал проблему пять лет назад, а теперь играет в благодетеля!

Бью ладонью в ту самую белую, идеальную дверь. Боль отдаётся покалыванием, но это хоть какая-то разрядка.

Он не «поступил как человек». Он поступил как садист, который сначала ломает тебе ноги, а потом великодушно подаёт костыли. И требует за это благодарности.

Мои слёзы — это не слёзы стыда. Это слёзы бессильной ярости. Оттого, что он снова всё контролирует. Оттого, что даже его «срыв» был расчётом: он показал, как ему больно, чтобы я почувствовала себя виноватой.

Но я не виновата. Вообще, ни в чём. Ненавижу его. Всей душой. И буду ненавидеть все эти 365 дней. А потом уйду и постараюсь забыть, как страшный сон.

С грохотом захлопываю дверь, на секунду прислушиваясь к звону в ушах. Поворачиваюсь и впервые по-настоящему оглядываю свою новую клетку.

Спальня просторная, выдержана в удивительно тёплых, персиковых тонах. Никакой давящей белизны. Механически прохожу вдоль стенки шкафа, скользя пальцами по глянцевым фасадам. Открываю одну дверцу, потом другую. Внутри абсолютная пустота. Ни одной вешалки, ни одной вещи.

Подхожу к панорамному окну. Где-то далеко внизу кипит жизнь. Я стою над всем этим, в золотой ловушке, и чувствую себя невероятно одинокой.

Отворачиваюсь от ночного города и опускаюсь на край кровати. Матрас мягко пружинит подо мной. Взгляд автоматически падает на прикроватную тумбочку. Такую же минималистичную, как и всё здесь.

Без особой цели, почти на автомате, я тянусь к ней и открываю ящик.

Я была уверена, что здесь пусто, но…

Сверху лежит «мужской журнал», который я могла бы ему предъявить как доказательство его неизменной сущности. Но мой взгляд уже проваливается глубже.

Под журналом лежит тонкий, потрёпанный блокнот. Ничего общего с дорогими ежедневниками в его кабинете. Простой, дешёвый.

И на обложке, выведенное чёрным перманентным маркером, жирно и небрежно, одно-единственное слово: «ДОЛГИ»

Пальцы сами тянутся к обложке, сердце начинает биться чаще. Я задерживаю дыхание и медленно приоткрываю первую страницу. Боже, что я творю? Мама всегда учила не смотреть в личные записи чужих людей, да я и сама знаю, что это неэтично, но разве можно сдержаться, когда в руки попадает такое.

На первой странице просто цифры, всё почеркано, видно, что считал столбиком, плюсовал, вычитал, листаю дальше. Ещё пара страниц в непонятных мне табличках, судя по равным суммам и датам это самодельный график погашения. В начале таблицы стоит ровный ряд галочек, ниже просто вычёркивание сумм.

Я обращаю внимание на значение цифр, если вначале они были мелкими: 30 тысяч, 50, 80, то после аппетиты должника растут, суммы перепрыгивают рубеж в сто и пляшут уже в районе трёхсот. Здесь уже нет графиков, но есть непонятные мне плюсы и минусы.

Страницы буквально испещрены надписями, я взываю к своей совести отложить, закрыть чужие записи, но на следующем развороте таблицы появляются имена. Моё любопытство меня не покидает, записей тоже много, но между стандартными «Паха — 180тр», появляются непонятные «Кабан — за дело», «Медбрат — помощь», «Ивченко — к/д» и прочая неизвестная мне аббревиатура.

Быстро пролистываю странички блокнота и в самом конце вижу согнутые пополам листы, подписанные моим именем.

— Даш, я у тебя одну вещь забыл, можно войти?

Неожиданный, вежливый стук в дверь отдаётся в моих ушах оглушающим грохотом. Сердце проваливается в пустоту, а потом выныривает бешеным стуком. Нужно положить всё обратно, нужно сделать всё как было.

— Минуту! — выдыхаю я, и голос звучит пронзительно-фальшиво.

Хватаю блокнот. Пальцы деревенеют, отказываются слушаться. Судорожно пытаюсь сложить листы, как они лежали, но крепление пружинка не даёт сделать это быстро, сминая бумагу. Совсем не вовремя. Подгоняю себя, складываю абы как и быстро запихиваю блокнот в ящик, сверху накрыв тем самым мужским журналом. Задвигаю ящик, вскакиваю с кровати к окну и опираюсь руками на подоконник, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

— Входи, — шмыгаю носом, опускаю глаза в пол, пусть лучше думает, что я здесь плакала, а не рыскала по его записям.

Дверь открывается. Алексей на пороге, его высокая фигура занимает весь проём. Взгляд хозяина пентхауса скользит по мне, по комнате и на мгновение цепляется за тумбочку. Мне кажется, он видит всё: и мой испуг, и следы преступления.

— Прости, что помешал, — говорит он ровным, почти безразличным тоном, без тени подозрения. — Просто забыл в тумбочке свой любимый журнал. Ты же не против?

Качаю головой, как я могу быть против, это его дом, его комнаты, его вещи.

Лёша идёт прямо к цели, его шаги уверены и бесшумны. Я замираю, следя за каждым движением. Он не смотрит на меня. Приседает на корточки перед тумбочкой, легко открывает ящик и выуживает из него журнал.

— Без него, как-то не спится. Маленькая слабость. Ничего не могу с собой поделать, люблю красивое.

Он загадочно мне подмигивает, его улыбка недобрая, скорее едкая и насмешливая, словно хочет вывести меня из равновесия или добиться хоть какой-то реакции, но я отвечать не собираюсь, сдерживаю себя, чтобы не отпустить какую-нибудь колкость, жду, когда он покинет комнату.

В этот момент его вторая рука, будто невзначай, снова опускается в ящик. Движение быстрое, отработанное. Я вижу, как край чёрного блокнота исчезает за обложкой журнала. Он поднимается, держа в руках и то, и другое, но так, что блокнот полностью скрыт.

— Больше не помешаю, — кивает он и поворачивается к выходу, зажимая свою добычу под мышкой.

Чуть не попалась, хорошо, что он постучал, а то бы... Перед глазами стоят сложенные вдвое странички блокнота с моим именем. Не успела посмотреть, теперь любопытство прям грызёт изнутри. Почему я в его блокноте с долгами? А может это не я, а какая-нибудь другая Даша, мало ли их сколько в его жизни. Но интуиция подсказывает, что это именно я, и записана я там не просто так.