И тогда напряжение, копившееся все эти недели, спадает. Разом. Плечи гудят, спина ноет. Я провожу ладонью по лицу. Чувствую себя выжатым, пустым и… спокойным. Сделал, что смог.

Слышу шаги. Оборачиваюсь. Даша. Она подходит, останавливается в паре шагов. В руках у неё папка — видимо, только что подписала какие-то свои бумаги.

— Всё? — спрашивает она.

— Всё, — отвечаю я. Голос звучит сипло. — Справились.

Стоим так. Ветер вьюжит под ногами. Между нами — неловкость, но уже не та, колючая. Какая-то другая. Тихая. После всего, что прошли бок о бок эти недели.

— Отвезти тебя? — киваю на свою «буханку».

— У меня своя тут, — она указывает взглядом на тёмный внедорожник.

Киваю. Пауза тянется. Но она не давит.

— Спасибо, — говорю я наконец.

И в это слово вкладываю всё. За то, что не бросила тогда в коридоре. За каждую решённую проблему. За её молчаливую поддержку, когда я давил на Виктора. За то, что позволила нам быть «мы», пусть и в этом одном, чудовищно трудном деле.

— Не за что, — отвечает она. И по тому, как она это говорит, я понимаю: это не отмахнуться. Это значит: «я сделала это не ради тебя. Я сделала это, потому что это было нужно сделать. И точка».

Она поворачивается, делает шаг к своей машине. Потом оборачивается.

— Дом восстанавливаешь?

— Да. Сруб уже стоит. Крыть буду.

— Если понадобится помощь с материалами… — она не договаривает.

— Справлюсь, — говорю я, не отказываюсь, просто констатирую факт и добавляю, — но спасибо за предложение.

Она кивает. Садится в машину, заводит двигатель. Я отхожу к своему уазику, сажусь за руль, но не завожу. Смотрю, как её внедорожник плавно выезжает с парковки и скрывается в потоке машин.

Справлюсь. Да. Но теперь это слово звучит по-другому. Не как угроза самому себе. Не как приговор одиночеству. А просто как констатация: я буду делать то, что должен. И где-то там, на другой дороге, едет человек, который это понимает. Может, даже уважает. И этого… этого уже больше, чем я когда-либо мог надеяться заслужить.

Ветер на городском кладбище гудит по-иному. Он не поёт в соснах, а бьётся о мраморные стелы, свистит в ажурных оградах, гонит по асфальтовым дорожкам пыль и прошлогодний мусор. Весна здесь пахнет выхлопами с ближайшей трассы и сыростью бетона. Я прихожу сюда каждое воскресенье. Это правило.

Сегодня ветер злой, порывистый. Он задувает под полы моего тонкого весеннего пальто, норовит сорвать с головы платок. Я стою у маминой плиты из чёрного гранита, стараясь не думать, просто смотрю на её улыбку под стеклом. Рядом, в вазоне, стоят пожухлые ярко-оранжевые герберы. Не мои. Я знаю чьи. Они появляются здесь каждую неделю, как часы. Сначала я хотела их выбросить. Но не смогла. Теперь они часть пейзажа. Немой, упрямый знак памяти, которая не просит ничего взамен.

Слышу шаги. Твёрдые, размеренные, по асфальту. Не оборачиваюсь. Я знаю, кто это. Алексей.

Шаги замирают в шаге позади. Слышу лёгкий шелест, он ставит в вазон новый, яркий букет. Только потом раздаётся его голос, приглушённый ветром:

— Здравствуй, Даш.

Киваю, не поворачивая головы. Не могу оторвать взгляд от маминых глаз на фото.

— Здравствуй, — выдавливаю из себя с напряжением, голос срывается.

Молчим. Ветер находит щель у горла, забирается под плащ, ледяными пальцами сжимает плечи. Я чувствую, как начинаю дрожать — мелко, предательски, зубы стучат. Заметит ли он? Слышу за спиной тихий звук — расстёгивается молния. Боковым зрением вижу, как он снимает кожаную куртку. Не рабочую бушлатку, а добротную, чёрную, с тёплым подкладом. Ту самую, в которой когда-то приходил в банк, пахнущий деньгами и властью. Теперь от неё пахнет только им — кожей, свежим воздухом, сдержанной мужской силой.

Лёша не спрашивает. Не предлагает. Просто накидывает её мне на плечи. Тяжёлая, тёплая, невероятно чужая и в то же время до боли знакомая тяжесть обволакивает меня. Запах — его запах, чистый, резкий, без примеси алкоголя или лжи, — ударяет в голову. Я замираю. Инстинкт кричит отстраниться. Но тело, измученное холодом и одиночеством этого места, цепенеет в этом тепле. Я позволяю. Пальцы сами сжимают прохладную кожу изнутри.

И тогда он делает шаг вперёд, встаёт сзади, вплотную. Его руки, осторожные и твёрдые, касаются моих плеч поверх толстой кожи. А потом — он просто обнимает меня. Не порывисто. Не как любовник. Как щит. Как укрытие. Прижимает мою спину к своей груди, принимая на себя основной удар ветра, который теперь бьёт только в него.

Всё внутри обрывается. Вой ветра, шум города за оградой, стук собственного сердца — всё тонет в гуле крови в висках. Его дыхание ровное и тёплое у меня над головой. Его руки держат уверенно, но без силы, давая понять: держу, но не удерживаю. Его куртка, пахнущая им, греет лучше любого камина.

Слёзы, копившиеся бог знает сколько, подступают комом. Не от горя. От этого внезапного, невыносимого тепла после ледяного одиночества. От понимания, что тебя видят не просто так — видят твою боль, твой холод и… укрывают. И самое страшное — что делает это тот, от кого ты ждала только новых ран.

Мы стоим так. Время растворяется в порывах ветра. Я плачу. Беззвучно. Слёзы текут по щекам, оставляя солёные дорожки на кожаном воротнике. Он чувствует это. Его руки чуть крепче сжимают мои плечи, просто подтверждая: «Я здесь. Я держу. Держись и ты».

Алексей шевелится первым. Не отпускает, а медленно, с бесконечной бережностью, ослабляет объятие. Я делаю шаг вперёд, выходя из кольца его рук, но не сбрасывая кожаную тяжесть с плеч. Поворачиваюсь к нему. Лицо мокрое, макияж размазанный. Мне всё равно.

Он смотрит. Никакого триумфа. Никакой жалости. Только та же усталая, бездонная ясность, что поселилась в его глазах за эти месяцы. И полное, абсолютное понимание.

— Спасибо, — говорю я. — За герберы. За тепло. За тишину.

Он молча кивает. Его взгляд скользит на мамину фотографию.

— Она бы не хотела, чтобы ты здесь замёрзла, — говорит он тихо, просто называя вещи своими именами.

— Знаю.

Вольский наклоняется, поправляет яркие лепестки гербер в вазоне, которые ветер уже пытался помять. Потом выпрямляется.

— Я пойду, — говорит он, оставляя мне пространство и выбор.

Киваю ему в ответ.

— Пока.

Он разворачивается и идёт по асфальтовой дорожке, оставляя меня в своей куртке, с его запахом, с его теплом, прижатым к груди. Я смотрю ему вслед. Он не оборачивается. Но и не ускоряет шаг, не бежит прочь. Он просто идёт. К выходу. К своей новой, трудной, одинокой жизни, в которой отныне будет знать — где-то на ветреном городском кладбище есть женщина в его куртке, которая приняла его тепло, не оттолкнув рук.

А я остаюсь. Стою, пока ветер не выдохнется, уступая место вечерней сырой прохладе. Потом аккуратно снимаю кожаную куртку. Она тяжёлая, живая в руках. Сворачиваю её, прижимаю к себе. Беру свои увядшие розы и кладу их рядом с его огненными герберами. Два букета. От двух людей, которых жизнь разбила вдребезги, а тихая, упрямая память собрала здесь, у одного камня.

Выхожу за ворота кладбища. В кармане плаща — ключи от пустой квартиры. Кожаная куртка лежит на пассажирском сиденье, как живое напоминание. Она тяжёлая, чужая и бесконечно важная. Запах из подкладки — его запах — заполняет салон. И я уже знаю. Я встречу его завтра.

Уже завтра.

Я еду домой, а наутро возвращаюсь в Светлое. Сердце стучит где-то в горле, но это не страх. Это решимость, ясная и холодная, как весенний ветер.

Нахожу его у сарая за храмом. Он рубит дрова. Каждый удар топора — точный, мощный, отдающийся в тихом воздухе. Он не слышит, как подъезжаю. Останавливаюсь в десяти шагах, беру его куртку и выхожу из машины.

Алексей словно чувствует моё присутствие, оборачивается. Топор замирает в воздухе. В его глазах — не удивление. Вопрос. Тихий, без слов.

Я подхожу ближе, протягиваю куртку.