Освободившиеся деньги я с помощью Николая Петровича вкладываю в ценные бумаги. Не хочу тратить на себя, а создавать что-то новое я ещё не готова, ничего в голову не лезет. Может, позже, потом...

Моя личная жизнь словно белый шум. Мужчины появляются. Успешные, приятные, предсказуемые. Я даже иногда хожу на свидания, но все они похожи больше на деловые, чем на романтические встречи. Я улыбаюсь в нужных местах, поддерживаю беседу, пытаюсь запоминать, что мне рассказывают, но возвращаюсь в свою пустую квартиру, снимаю туфли и понимаю, что не помню ни лиц, ни имён. Их прикосновения оставляют на коже лишь лёгкий, легко стираемый налёт скуки.

В такие ночи я достаю из ящика письмо. Тот самый листок. Не перечитываю. Просто держу в руках, ощущая шершавость бумаги. Он где-то там. В камере. Его время течёт по другим законам. Медленнее. Тяжелее. Смогу ли когда-нибудь полностью его понять и отпустить? Или так и буду мысленно разговаривать то с Мухиным и его ужасным прошлом, то с Вольским и его нахальством, то с тем самым Лёхой, который смотрел на меня, прожигая кожу насквозь своим взглядом.

Иногда, проходя мимо зеркала, я ловлю своё отражение. Женщина в строгом костюме, с собранными в пучок волосами, с лицом, на котором я научилась не отражать ничего, кроме вежливой концентрации. Кто это? Даша, которую сломали? Или Дарья, что сама себя собрала из осколков, но склеила не совсем правильно?

Проходит год.

Я отмечаю его незаметно. Сижу на балконе с бокалом вина, смотрю на огни города. Год назад в эту ночь он сидел в этом же городе, в своём стерильном пентхаусе, и разбивал всё, что мог достать. Теперь пентхаус продан. Его осколки выметены. А мои — всё ещё внутри, глубоко, откуда я никак не могу их выковырять.

На следующий день я еду в офис. У меня назначена встреча с адвокатом Вольского, Артёмом Викторовичем. Но не по его делу. По одному из активов фонда, созданного на деньги от продажи пентхауса. Но когда деловая часть нашего разговора заканчивается, он откладывает папку в сторону.

— Кстати, Дарья Сергеевна. По поводу Алексея Николаевича. Через три месяца слушания по УДО. Шансы… умеренные. Но есть. Его характеристика от администрации колонии положительная. Алексей Николаевич работает в библиотеке, нарушений нет.

Я киваю, будто речь идёт о погоде.

— Спасибо, что проинформировали.

— Если появится возможность свидания перед слушаниями — сообщить вам?

Я смотрю на него. Лицо адвоката — профессиональная маска, но в глазах читается что-то ещё. Любопытство? Сожаление?

— Да, — говорю я ровным голосом. — Сообщите.

Свидание. Нужно будет смотреть ему в глаза. Слушать его голос. Я не знаю, готова ли к этому. Знаю только, что не могу отказаться. Как не смогла выбросить его вещи тогда.

Выхожу из офиса. Вечерний город обволакивает меня своим шумом, светом, безразличной суетой. Я иду по тротуару, и вдруг среди рёва машин и гулких голосов, мне снова слышится тихий, деревенский голос Ильиничны:

«Место намоленное… души отдыхают…»

Останавливаюсь прямо посредине тротуара. Люди обтекают меня, бросая раздражённые взгляды. Я стою внутри потока, и во мне всё резко замирает. Не мысль. Не решение. Инстинкт. Глубинный, животный зов.

Я ещё не знаю, когда и как. Но знаю, что поеду. Не в Заозёрье. В Светлое. Я хочу увидеть то место. Просто увидеть. Потому что это единственная точка на карте, где я ещё не была, и куда мне, похоже, очень надо. И кто знает, может быть, там я, наконец, пойму, куда мне дальше двигаться.

Выхожу из серых металлических ворот и делаю жадный вдох. Лёгкие тут же наполняются химическим запахом реагентов с дороги и выхлопными газами проезжающих мимо машин. Грудину скручивает отвращение, надрывно кашляю.

— Алексей, идите сюда!

Метрах в десяти от ворот стоит чёрный седан. Узнаю своего адвоката Артёма. Хороший мужик, не бросил, довёл дело до конца, добился досрочки, причём неслабой, два с половиной года скостили, благодарен ему.

Хотя он работал не на голом энтузиазме, денег я в свою защиту вбухал немало. На счетах этого адвоката были красивые круглые цифры с шестью нолями, но другой бы мог срулить, как только получил доступ к деньгам, этот оказался порядочным.

Ещё и Дашке помог со всем разобраться, и насколько помню из нашего разговора на последней встрече, до сих пор помогает. Уважаю.

Широким шагом иду к его машине, и он сразу приглашает в салон. На улице конец февраля, погода мерзкая: в лицо ветер бьёт острыми, как мелкие осколки снежинками. Вспоминаю свой последний вечер в пентхаусе, в котором планировал провести год со своей любимой женщиной. По факту получилось совсем не так, как я хотел. Вообще не так…

— С выходом, поздравляю, — Артём крепко жмёт мне руку. — Условия стандартные: отметка в инспекции раз в месяц, не менять место жительства без уведомления, невыезд.

— Знаю, — говорю я, и голос звучит хрипло от непривычки, я почти разучился говорить без необходимости.

Адвокат передаёт мне конверт, заглядываю внутрь, там пачка нала и пластиковая карта.

— Возвращаю всё, как договаривались. Счета проверял регулярно, проценты шли на капитализацию. Доход за время вашего… — он делает едва заметную паузу, словно подбирая не обидное слово, и тут же продолжает, — за время вашего отсутствия вышел не плохой.

— Благодарю, — убираю конверт во внутренний карман куртки, — подвезёшь до автовокзала?

— Могу до места отвезти? Далеко нужно?

— Нет, туда я сам, мне только до автовокзала, — отказываюсь я.

— Ещё чем-нибудь могу быть тебе полезен? — Артём заводит машину, и мы выезжаем на серое в мягкой снежной жиже шоссе.

— Расскажи про Дашку, как она.

Я сижу рядом со своим адвокатом, а в груди разливается чёрная горькая хмарь. Зачем я у него о ней спросил? Но с другой стороны, у кого ещё узнать?

— Дарья Сергеевна справляется, к моему удивлению, деньгами не сорит. Банк работает с прибылью, бумаги под управлением брокерской компании, единственное, что она сделала сразу и словно на эмоциях — продала пентхаус. Но деньги вложила в ценные бумаги. Не шикует. Живёт всё также в своей квартире.

Голос Артёма спокойный, перечисляет сухие факты, а у меня на языке совсем другое.

— Замуж вышла?

— Вы же знаете, я не спец по таким разговорам, но сколько я с ней встречался, Дарья Сергеевна всегда приходила одна.

— Понятно, — неожиданная изжога поднимается из желудка и буквально выжигает в горле.

— Она два раза спрашивала у меня о свидании с вами, но в то время был запрет, а после, когда уже условия стали лояльнее, она больше не интересовалась.

Хмыкаю, конечно, она, наверное, до сих пор меня ненавидит. Знаю я её. Не нужны ей мои деньги. А держит всё для того, чтобы мне по выходу в лицо плюнуть. Типа: «держи свои грязные бабки, больше меня не ищи».

Не буду её искать. Буду планомерно выжигать из памяти. И в прошлую жизнь возвращаться не буду, буду тихо у себя в деревне сидеть. Бабок мне хватит на скромную жизнь. Как-нибудь перекантуюсь.

— Вот и автовокзал, точно не надо до места отвезти, — уточняет Артём ещё раз.

— Точно не надо. Пока. Номер мой у тебя есть, помогай Дашке, если нужно будет. Я заплачу за услуги. Давай!

Жму руку своему адвокату и выхожу из авто в сторону здания автовокзала. Тысячу лет не ездил на автобусе туда, последний раз, наверное, когда студентом был, ладно, разберусь.

Покупаю билет, сажусь на лавке, жду свой транспорт. Ну что же, встречай Заозёрье блудного сына. Надеюсь, тётя Валя жива, а то ключ от дома матери у неё.

Долгая езда в душном салоне автобуса убаюкивает. Я засыпаю, а просыпаюсь оттого, как меня водила в плечо толкает. Извиняюсь, выхожу на улицу и ищу глазами бамбил. Как всегда с краю от площадки, где разворачиваются автобусы, стоит пара машин.

— В Заозёрье отвезёшь?

— Триста.

— Поехали.

К деревне ведёт грунтовка, после моста через реку дорога превращается в сплошную кашу, водила даёт заднюю и наотрез отказывается соваться в эту глину. Понимаю его опасения, если здесь засядешь, то без трактора не вылезти. Плачу ему и обхожу размытую грунтовку по засохшей, припорошённой снегом траве. До места минут пятнадцать пешком, иду налегке, документы и бабки в куртке не считаются. Когда добираюсь до деревни, на душе становится так легко и одновременно тоскливо. Мамка уже не встретит.