Выход один. Единственный. Безумный.

Достаю одноразовый телефон, который всегда в запасе. Пальцы чуть дрожат. Набираю номер.

— Слушаю, — сухой, официальный голос.

Говорю быстро, чётко. Без эмоций. Они здесь ни к чему.

— У меня есть информация о готовящемся крупном деле группировки Серого. Места, время, схема. Нужна личная встреча с оперативником. Нейтральная территория.

Пауза. Слышу, как на том конце что-то щёлкает. Заносят в базу.

— Ждите звонок на этот номер в течение часа, — голос остаётся безразличным, но я чувствую — зацепил.

Вешаю трубку. Сердце колотится где-то в горле. Я только что перешёл Рубикон. В моём мире за такое убивают. Медленно и мучительно.

Через сорок минут телефон вибрирует. На экране высвечивается неизвестный номер.

— Завтра. Четырнадцать ноль-ноль. Центральный рынок, мясной ряд, секция 19б, скажешь, что у тебя был заказ на рёбра, — мужской голос, молодой, жёсткий, тут же отключается.

Я опускаю телефон. Рука сжимает его так, что пластик трещит.

Завтра. Я стану стукачом. Предателем. Но это единственный способ вытащить её оттуда. Единственный шанс спасти то, что от неё останется, когда она узнает правду о матери.

Подхожу к зеркалу, висящему в прихожей, смотрю на своё безликое отражение. Да, Мухин. Как был придурком, так и остался. Ничего в жизни не поменялось. Никакие деньги и связи мозгов не заменят. Рубанул с плеча, а дерево повело и комелем всё снесло, в мясо...

Прости, Даш. Прости за всё. И за то, что сделал. И за то, что сейчас сделаю. И за ту правду, которую тебе придётся услышать.

Телефон в моей руке внезапно вибрирует, заставляя вздрогнуть. Не тот, одноразовый. Мой личный.

Ледяная волна прокатывается по спине.

Поднимаю трубку. Молчу.

— Лютый, — в трубке — спокойный, узнаваемый голос Серого. Он не кричит, не угрожает. — Заскучал по своей птичке?

Горло пересыхает. Не могу вымолвить ни слова, лишь хмыкаю в ответ, он слышит.

— Расслабься, — тихий смешок режет уши. — С ней всё в порядке. Пока. Она у нас умницей стала, тихая, спокойная. Прямо загляденье.

Он делает паузу, и в тишине я слышу собственное бешеное сердцебиение.

— Но всё когда-нибудь кончается, Лютый. И мое терпение тоже. Так что, насчет нашего общего дела? Готов к работе? Или... — его голос становится сладким, как яд, — мне нужно найти способ тебя... воодушевить?

Операция штурма готовится быстро, я получаю подробный план, как действовать, и обещание того, что мои показания зачтутся в момент принятия судебного решения. Я понимаю, глупо надеяться на благоприятный исход. Меня, скорее всего, закроют. Я повязан с Серым, он не будет это скрывать, выйдут наружу все мои противоправные действия.

Поделом. Так и надо. Пусть.

Дашка, что будет с ней? Она ведь совсем одна. Как выживет?

Стараюсь об этом не думать, всё, что я могу сделать сейчас — я делаю, дальше будет после. Нужно спасти из заложников, а потом… Хрен знает, что будет потом.

С Серым созваниваемся уже под прослушкой, я прошу отпустить Дарью, обещаю сделать всё, что он потребует, и он требует… много, сразу и надолго… соглашаюсь.

Моё прикрытие всё записывает, я пытаюсь торговаться, чтобы выглядело более правдоподобно, но Серый отжимает своё. Окей. Теперь следующий этап.

Наше общее дело запланировано ночью, штурмовики уже готовы, часть сопровождают меня, часть едет освобождать Дашку и возможно других, таких же, как и она.

Всё происходит синхронно. Я слышу короткие распоряжения в наушнике, также мне сообщают, что заложница освобождена. Я делаю свой ход, согласно разработанному сценарию, накрывают группировку, всех вяжут и меня в том числе. Сопротивляться бесполезно. Меня закрывают в СИЗО до решения суда. Финиш.

***

Дарья

После дачи показаний меня отпускают. Я спешу, всё время, пока я находилась с полицейскими, я молила вернуть мне телефон или хотя бы дать позвонить, но меня не слышали, просили немного подождать, просто отмахивались. Теперь я бегу не домой, а прямиком в больницу. Сейчас я, наконец, увижу свою мамочку, попрошу прощения, что так долго не приходила, обниму её…

— Дарья Сергеевна, а вам разве не сказали?

В коридоре клиники меня встречает знакомая медсестра Ксюша, подозрительно оглядывает мой несвежий вид и нервно закусывает губу.

— Ксюш, давай после поговорим, скажи, в какой она палате, скорее.

Я тороплюсь, мне нужно повидаться, наконец сжать в своих руках её руку, увидеть улыбку на родном лице, услышать её дыхание.

— Даш, она не в палате, — на лице Ксюши непонятное и абсолютно нечитаемое мной выражение лица.

— Её выписали? Уже? Так быстро восстановилась? Не может быть? — на моих глазах проступают слёзы, и мне хочется верить, что это слёзы радости, я заставляю себя в это верить, просто физически направляю в мозг установку, что моя мама дома, и я сейчас поеду туда, но…

Ксения слишком тяжело молчит, она отводит взгляд, нервно прячет руки в карманы медицинского халата, вздыхает…

Нет, нет и нет… Мне всё это просто кажется. Мало ли тут в клинике что произошло, может у Ксюши день плохой, может пациент противный, или главврач отругал, её грусть со мной не связана, нет, ни в коем случае.

— Ладно, спасибо, я тогда домой полетела, — трогаю я медсестре за плечо, а она вдруг резко хватает меня за руку и буквально тащит к ряду стульев возле стены.

— Даша, ты меня не поняла. Тебе должны были сказать ещё неделю назад. Твоя мама… Она не справилась…

— Нет, ты меня обманываешь, перестань так говорить, — теперь я понимаю, но верить не хочу, не могу, уши заволакивает густым шумом, в глазах пелена слёз.

— Даш, операция прошла успешно, но никто не мог предположить, что у неё оторвётся тромб.

— Молчи, я в это не верю! — я кричу, дыхание сбивается, внутри слишком быстро накатывает ком боли, я просто не могу с ним бороться, меня размазывает, я бессвязно что-то выкрикиваю, выходит усталость и злость, что копилась всё то время, пока я была заперта у друзей Вольского.

— Сюда, скорее, нужно успокоительное!

Я слышу голос Ксении и чувствую, как она держит меня за руки. Я не владею собой, не вижу, слышу как в тумане, пытаюсь вырваться и куда-то бежать, но доза седативного быстро продвигается по моей крови и достигает пункта назначения.

— Ты слышишь меня, Даша?

Моргаю. Заметно медленнее. Хочу закрыть глаза и не открывать. Не хочу ничего видеть. Не хочу ничего знать. Хочу обратно в ту тёмную коробку, где меня кормили баландой, а я знала, каждую секунду знала, что она жива и ждёт меня.

— Даша, приляг, так будет легче.

Ксюша помогает мне принять горизонтальное положение, и я окончательно расслабляюсь. Тело становится неподвижным, мысли медленно сменяют друг друга, но не вызывают вспышек агрессии, хаоса и других эмоций. Я просто лежу и принимаю в себя то, что мне пытаются вложить в голову. Мамы больше нет. Совсем.

— Давайте её в палату, помогите мне, да в сто седьмую, там пока свободно, ей нужно пару часов.

Голоса врачей доносятся словно из прошлой жизни. Я чувствую, как меня перекладывают на каталку, везут, после укладывают на больничную койку. Понимаю, всё понимаю, но словно в трансе, не могу шевелиться и соображаю очень медленно.

— Даша, мы не смогли тебе дозвониться, когда это случилось. Я и после звонила, но твой телефон не отвечал, я не знала, как с тобой связаться. Прости…

Хочу ответить ей, понимаю, Ксения не виновата, она, конечно же, сказала бы мне, но я была без связи. Язык не поворачивается, тихое мычание — единственный звук, который я могу себе позволить.

— К нам пришёл Алексей Вольский, тот, кто оплатил лечение твоей мамы, он организовал похороны, у меня есть адрес кладбища, как отдохнёшь и придёшь в себя, я тебе всё дам. А сейчас поспи. Закрой глаза и просто отпусти всё, хорошо?

Снова мычу, чтобы успокоить Ксюшу.

Вольский. Опять этот Лёха. Это по его вине всё случилось. Нельзя было с ним связываться. Никогда. Ненавижу…