Подхожу к тяжёлой груше. Первый удар. Рука врезается в синюю кожу, отдача отдаётся в плече. Знакомая, тупая боль.

Почему я решил именно так? Они же в любой момент могут на неё выйти! И что я? Буду говорить, что мне на неё посрать?

Второй удар. Сильнее. Груша отлетает, с воем летит обратно.

Но это же неправда!

Третий удар. Со всей дури. Костяшки горят. Ссадины рвутся заново. По руке течёт тёплая струйка крови.

Что я за идиот? Опять на импульсе! Сделал, а думать забыл!

Бью снова и снова. Остервенело, без ритма. Одна тупая ярость. К себе. К Серому. Ко всей этой долбаной жизни. Если Серый уже обмолвился про неё, это неспроста. Они её уже вписали в уравнение.

Возьмут, спокойно возьмут, я даже не узнаю об этом. Чтобы не соскочил. Чтобы шёл до конца, как послушный пёс. Вот дерьмо...

От удара груша отскакивает, бьёт меня по плечу. Останавливаюсь, опираюсь о неё лбом, тяжело дышу. Пот с кровью капает на пол. Всё тело дрожит от напряжения и бессилия.

В тишине режет слух короткий сигнал телефона.

Медленно, через боль в каждом мускуле, иду к столику. Поднимаю мобилу. Неизвестный номер. Три слова:

«Это наша страховка».

Сердце замирает, потом падает словно с крыши небоскрёба вниз. Палец дрожит, открываю вложение.

Даша. Спит на заднем сидении незнакомой машины. Лицо неестественно-расслабленное. Безмятежное. Как у ребёнка.

Телефон выскальзывает из рук, с глухим стуком бьётся о пол. Отступаю, натыкаюсь на стену, сползаю на пол. В ушах оглушительный вой сирены, но только внутри, снаружи тишина и тяжёлое дыхание.

Они взяли её. Не где-то. Не когда-то. А сразу, прямо сейчас. Они подождали у моего дома. У моего, сука, подъезда. Прямо под камерами. Прямо под моим носом.

Я не заказывал такси.

Осознание бьёт с новой силой, острее любого удара по груше. Это не случайность. Не оплошность. Это чёткий, холодный расчёт. Они не просто воспользовались ситуацией. Они её создали. Они знали, что я её выкину. Ждали этого. Или... спровоцировали?

Я закрываю лицо окровавленными руками. И тихо, беззвучно, начинаю ржать. Надрывно, истерично. В этом смехе — ни капли веселья. Один пепел.

Всё, чего я боялся... всё, что пытался предотвратить... уже случилось.

И самый долбаный пипец в том, что я сам врубил им свет зелёный. Своим «благородством». Своим горем. Своим чёртовым выгораживанием.

Они не просто забрали её. Они сделали это, когда я сам оттолкнул её от себя. Теперь у них не просто заложница. У них живое доказательство того, насколько я предсказуем. Слаб. Уязвим.

И виноват в этом только я.

Не знаю, сколько времени провожу на полу, вдавленный в ошмётки собственной ярости. Беззвучный смех переходит в такие же беззвучные всхлипы, а потом и они иссякают. Остаётся только ледяная, кристальная пустота.

Поднимаю голову. Глаза, красные от напряжения, смотрят в одну точку на стене, но уже не видят её.

Поднимаюсь. Медленно, как старик. Каждое движение отдаётся болью в разбитых костяшках. Прохожу в ванную, не глядя в зеркало. Включаю ледяную воду, сую руки под поток. Боль от ссадин острая, живая, отрезвляющая. Тру их, пока кровь не перестаёт сочиться, и вода не становится прозрачной.

Страховка.

Они не просто взяли её. Они прислали фото. Это не просто факт. Это — послание, написанное моей же кровью.

«Мы контролируем твою слабость. Работай, и с ней ничего не случится. Попробуешь выйти из игры — она станет разменной монетой».

Выхожу из ванной, прохожу в кабинет. Падаю в кресло перед мониторами. Обычно отслеживаю на них котировки и финансовые потоки. Сейчас смотрю и не вижу. В голове, поверх хаоса, начинаю выстраивать холодный, безжалостный алгоритм.

Вариант А: Позвонить Серому. Начать угрожать. Потребовать вернуть. Но это мгновенно поставит крест на Даше. Её станут использовать как рычаг немедленно. А я стану марионеткой.

Вариант Б : Сделать вид, что мне плевать. Игнорировать сообщение. Вести себя как ни в чём не бывало. Слишком рискованно. Они решат, что я правда её бросил, и она станет не нужна. А ненужное — утилизируют.

Вариант В: Согласиться. Стать послушным. Выполнить этот «финальный аккорд». А потом… попытаться вытащить её, когда они ослабят хватку. Но после «финального аккорда» хватка не ослабнет. Она станет мёртвой.

Значит, только один путь. Вариант Г. Играть их же игрой. Но по своим правилам.

Тянусь к специальному, зашифрованному телефону. Не к тому, на который пришло сообщение. К другому. Чистому. Набираю номер, который не набирал уже два года. Номер человека из моего «прошлого», который однажды предложил «чистый выход». А я тогда с хохотом отказал.

Трубка поднимается почти мгновенно. Молчание.

— Мне нужна помощь, — мой голос низкий и ровный, без следов паники.

— Это будет дорого стоить, — лаконичный ответ.

— У меня есть что предложить.

— Жди, с тобой свяжутся, — бросают в трубку и отключают вызов.

Откидываюсь в кресле. Теперь самое трудное. Ничего не делать. Ждать. Игнорировать дикую боль в груди, что зовётся страхом. Игнорировать ярость, требующую немедленно всех разорвать.

Встаю, подхожу к окну. Город живёт своей жизнью. Где-то там, в одной из его серых клеток, — она. Надеется ли, что я приду? Или уже проклинает, считая виновником всего?

Сжимаю кулаки. Боль от свежих ран впивается в мозг, как укол адреналина.

Держись, Дашка. Держись. Я всё испортил. Но сейчас… сейчас я буду думать. За нас обоих.

Поворачиваюсь от окна. Телефон с фотографией лежит на полу. Поднимаю его, стираю сообщение, вынимаю и ломаю сим-карту. Никаких следов. Никаких эмоций. Только холодный, отточенный расчёт.

Впервые за много лет я абсолютно, кристально спокоен. Потому что знаю — любая моя ошибка теперь будет стоить ей жизни. А это единственная цена, которую я не готов платить.

Сознание возвращается медленно, нехотя, будто продираясь сквозь густой, липкий сироп. Первое, что я чувствую — это тупая, ноющая боль в шее. Я лежу в неудобной позе, голова закинута назад. Рот сухой, на языке — противный, горьковатый привкус лекарств.

Я медленно открываю глаза. Потолок. Низкий, белый, с трещинами. Тусклая люминесцентная лампа за решёткой излучает мертвенный, желтоватый свет. Воздух спёртый, пахнет хлоркой, дешёвым дезодорантом и чем-то ещё… Сыростью? Плесенью?

Я лежу на жёсткой кровати, укрытая колючим, синтетическим одеялом. На мне та же одежда, что и вчера: джинсы, свитер, носки. Вчера…

Мысль пронзает мозг, как разряд тока, вышибая остатки оцепенения. Такси . Вежливый водитель. Вода в машине. Невыносимая, сковывающая усталость, накатившая будто ударом по голове. Я заснула. Я заснула в машине незнакомого человека, которого мне подсунул Лёха.

«Господин Вольский распорядился отвезти вас домой».

Гнев, горячий, ядовитый и беспомощный, подкатывает к горлу, сжимая его тисками. Мухин. Вольский. Чёртов кукловод. Это всё он. Его «забота», его показное рыцарство после ночного приступа ярости, его желание поскорее от меня избавиться — всё это оказалось одной большой, продуманной ловушкой. Но куда? Куда он меня отправил? В психушку, чтобы спрятать «неудобную» бывшую жену? В какой-нибудь частный реабилитационный центр для «проблемных» родственников?

Я резко сажусь, и комната плывёт перед глазами, закручиваясь в тёмную воронку. Я судорожно хватаюсь за край кровати, пока волна головокружения не отступает.

Помещение маленькое, почти квадратное. Стеллаж из светлого, дешёвого ДСП. Тумбочка такая же. Дверь, предположительно, в санузел. И… всё. Больше ничего. Ни картин, ни штор. Ни окон. Вообще. Ни одного окна. Я в четырёх стенах, освещаемых только этой жутковатой лампой. Как в камере. Или в самом дешёвом придорожном мотеле, том самом, куда свозят тех, кого не хотят, чтобы видели.

Моя дорожная сумка стоит на полу, у кровати. Я соскальзываю с постели и рывком расстёгиваю её. Внутри всё так же, как я укладывала — джинсы, футболки, туалетные принадлежности. Всё на месте. А вот телефона нет. Я лихорадочно ощупываю карманы джинсов, свитера, шастаю руками по дну сумки, вываливаю всё содержимое на колючий ковёр. Ничего. Ни в одном углу. Ни в одном отделении.