Эти деньги... они всегда были для меня лишь инструментом. Инструментом, чтобы вернуть тебя. Глупо, да? Я это понял, только когда стало слишком поздно. Когда увидел, как ты смотришь на меня в том кабинете, с ненавистью и ужасом.

Теперь они твои. Хочешь, сожги их. Раздай. Построй на них новую жизнь. Ту, в которой нет меня. Ты свободна. По-настоящему.

Прости за маму. Это моя вина, и я понесу её с собой. Всю».

Я читаю один раз, второй, третий... вновь и вновь перечитываю эти строки, пока сознание начинает эхом их вторить за моими губами. Письмо написано от руки, его подчерком, который я когда-то хорошо знала. Неровным, торопливым, будто он писал это впопыхах, желая непременно успеть.

И ярость, моя верная спутница последних дней, вдруг даёт трещину. На её месте не возникает прощение. Нет. Возникает нечто более страшное и сложное — понимание.

Он не пытается откупиться. Он капитулирует. Он сложил к моим ногам всё своё оружие, всю свою добычу, все свои крепости. Добровольно. Зная, что идёт на верную гибель.

Я подхожу к плите, поворачиваю ручку. Вспыхивает синий огонёк. Я беру письмо. Оно колышется в моих пальцах. Один взмах — и от него останется лишь горстка пепла.

Но я не могу.

Я опускаю руку. Оборачиваюсь и смотрю на свою «стену доказательств». На имя, выведенное крупными буквами. На план мести, который ещё пять минут назад казался мне таким ясным и единственно верным.

И внезапно всё это кажется глупой детской игрой. Маленьким, жалким спектаклем по сравнению с тем поступком, который он только что совершил.

Он отдал мне всё. А что могу отдать ему я? Свою ненависть? Он и так ею владеет.

Я медленно снимаю со стены свои листы с обвинениями. Скомкиваю их в один большой, неровный шар. Подхожу к мусорному ведру и отпускаю. Бумага падает на вчерашние огрызки и чайные пакетики.

Я не знаю, что я буду делать. Не знаю, прощу ли когда-нибудь. Но я понимаю одно: игра действительно изменилась. И теперь мне нужно думать. Но не как жертва. Не как мститель. А как женщина, в руках у которой оказалась судьба человека, который, кажется, действительно любил её. Так уродливо, так страшно, так безнадёжно, как только мог.

Толстая картонная папка лежит на кухонном столе, словно опасный артефакт из чужой вселенной. Вселенной, где оперируют миллионами, дарят банки и пишут письма без надежды на ответ. Я не решаюсь прикоснуться к ней снова, кажется, что её поверхность обожжёт пальцы. Воздух в квартире, ещё недавно бывшей моим убежищем, внезапно сгущается, становится тяжёлым и удушливым. Стены, служившие мне и крепостью, в которой я тщательно продумывала план мести, теперь давят со всех сторон, напоминая, что все мои расчёты оказались бессмысленными.

Прощение... Он не просит моего прощения. Он понимает, что никакие деньги не могут его купить, он оставил мне всё, без каких-либо условий. Он оставил мне это, чтобы я смогла построить новую жизнь так, как хочу, без него, а я... Что хочу я?

Сажусь на табуретку, обхватываю руками голову и методично роняю на гладкую поверхность столешницы слёзы. Я так много думала над тем, как ему отомстить, как закрыть его решёткой, изолировать от общества, от его грязных миллионов, от всей той роскоши, что у него была, и что теперь? Он сам, своими руками от всего отказался, не просто отказался, а отказался в пользу меня. Адвокат сказал, что дарение оспорить сложно, нужно ли мне это?

А что если действительно взять и сжечь всю эту кучу бумаг, прямо в ванной, устроить костёр по прошлой жизни, отказаться, отринуть, не принимать...

Грудь сдавливает тяжёлым обручем. Я не могу принять решение. Не могу даже думать в эту сторону. Меня словно разрывает на куски и разбрасывает по всей квартире. Что мне делать?

В голове медленно, но достаточно чётко вырисовывается выход. Он не правильный и не окончательный, но это небольшой шаг в новую жизнь. Шаг, который побуждает выйти и начать дышать воздухом, начать планировать новое, начать думать по-другому, мне нужно бежать. Вырваться из плена четырёх стен, которые не дают ответов, а лишь отражают моё смятение, и бежать.

Ноги сами несут меня, ведомые смутным внутренним компасом. На этот раз к маме.

Я еду в такси, уставившись в запотевшее стекло. За ним проплывает город, всё такой же чужой, но теперь я вглядываюсь в его размытые черты с новой, мучительной надеждой. Ищу в очертаниях домов, в огнях рекламы хоть какую-то подсказку, хоть что-то, что даст мне видение следующего шага. В кармане я сжимаю письмо Вольского. Я не могу его уничтожить. Пока не могу.

Кладбище встречает меня особой, торжественной тишиной. Воздух пахнет влажной землёй, горьковатой хвоей и сладковатым духом увядающих цветов. Я иду по знакомой дорожке, и с каждым шагом тяжёлый, ноющий ком в груди сжимается всё туже.

Вот я перед ней. Свежий тёмный холмик, временный крест, а на нём — фотография. Мама улыбается. Так же светло, как на том снимке с холодильника. Но теперь её улыбка не согревает, а обжигает изнутри ледяным огнём вины и потери.

«Мама...» — имя срывается с моих губ шёпотом, хриплым и надломленным.

Слёз нет. Их источник иссяк там, на холодном кафеле в моей кухне. Теперь внутри только выжженная пустота, затянутая густым туманом противоречий. Я опускаюсь на колени, и холод сырой земли медленно просачивается сквозь ткань брюк.

«Я не знаю, что делать, мам...» — начинаю я и замираю. С чего начать эту исповедь? С возвращения призрака из прошлого? С циничной сделки? Или с ошеломляющего жеста, перевернувшего всё с ног на голову?

И я начинаю говорить. Тихо, бессвязно, выплёскивая на свежую землю всю накопившуюся боль. Рассказываю ей о страхе тёмной комнаты, о беспомощности, о ярости, пожиравшей меня изнутри. А потом — о мужчине в строгом костюме, о папке с документами и о нескольких строчках, ранящих больнее любых угроз.

«Он отдал всё, мама. Всё, что у него было. Каждый рубль. Зачем? Чтобы искупить вину? Чтобы я смилостивилась? Но я не могу... Я не могу простить того, что тебя нет. Что я не держала твою руку... что мы не сказали друг другу последнее «прощай».

Я замолкаю прислушиваясь. Детская часть моей души всё ещё ждёт, что ветер донесёт до меня отголосок её голоса. Но в ответ — лишь тихий, печальный шелест голых ветвей старых клёнов.

Мой взгляд, блуждавший в пустоте, вдруг зацепляется за деталь. У самого подножия креста с фото и табличкой, аккуратно, с заботой, поставлен небольшой изящный букет в высокий стакан с водой. Герберы. Те самые, ярко-оранжевые, которые мама всегда любила больше других цветов.

Я медленно, почти не веря, протягиваю руку и касаюсь прохладных тонких лепестков. Они свежие, их поставили совсем недавно — день, от силы два назад.

Оглядываюсь вокруг, рядом нет других новых захоронений. Никого. Кто? Никто ещё не знает, где похоронена мама.

И тогда меня пронзает леденящая догадка, от которой кровь стынет в жилах.

Он.

Это может быть только он. Ксюша обмолвилась, что Алексей занимался организацией похорон. Он знал. Он вспомнил её любимые цветы, а не просто отдал распоряжения и подписал чеки. Он нашёл время, чтобы прийти сюда. Стоял на этом самом клочке земли. Смотрел на её улыбку.

Эта простая, тихая человечность обрушивается на меня с сокрушительной силой, перед которой меркнут все его миллионы. Деньги можно бросить к ногам из чувства вины или расчёта. Но прийти на могилу... Помнить... Сделать этот бессловесный, щемяще-нежный жест...

Я провожу кончиками пальцев по длинным бархатистым стеблям, по тёмной серединке цветков, по тонким лепесткам. И снова, знакомой волной, накатывает ярость. По какому праву? По какому праву он смеет быть человечным? Трогательным? Разрушать выстроенный мной образ бездушного монстра?

Но гнев оказывается недолгим, смытым всё тем же настойчивым вопросом, звонящим в голове: «Кто же ты на самом деле?»