— Едь. Быстро.

Вешаю трубку. Сижу рядом, держу холодную, сухую руку старушки в своей. Вторая, непослушная, дёргается. Слежу за дыханием. Оно хриплое, неровное. Каждая секунда растягивается в вечность. Память подбрасывает обрывки из прошлого: мама в больнице, я тогда не смог ей оплатить должное лечение, весь в долгах был, её последний хрип, как постоянное напоминание из того времени… Потом мама Дашки. Я думал, смогу спасти, оплачу операцию и залатаю чёрную дырку в душе, но нет... и здесь меня ждала неудача. Ильиничну я обязан спасти. Просто обязан, если не я, то кто?

Ирочка приезжает через двадцать минут — вечность. Быстро мерит давление. Цифры заставляют её присвистнуть.

— У неё криз. Микроинсульт, похоже. Укол сейчас сделаю, но в больницу надо обязательно, причём срочно. В город, в сосудистый центр. Там точно помогут, заодно пока лечат и глаза ей глянут, это же катаракта запущенная, могла из-за падения быть, не увидела, куда ступает.

Город. Та больница, где умерла моя мама. Нет. Нельзя. Могут тоже не спасти. Быстро набираю телефон из старых связей, мне тут же советуют лучший диагностический и реабилитационный центр, звоню, договариваюсь, что привезу больную сам.

— Ирина, готовь тётю Валю к перевозке. Я машину заведу.

Дорога в город — кошмар. Я гоню свою «буханку» по скользкой трассе, стараясь не трясти. Ильинична на откинутом заднем сиденье, Ирочка рядом с ней, мониторит состояние. В ушах — лишь рёв двигателя и собственное тяжёлое дыхание.

До нужного центра добираемся без особых проблем, ночь, в городе все дороги свободные. Со стороны входа к моей машине уже катят каталку санитары, грузим тётю Валю на больничный транспорт и везём внутрь, на стойке администратора заполняю все нужные документы, подписываюсь: «Вольский Алексей Николаевич… родственник…».

Ирочка, сделав всё что могла, уезжает обратно в село, я оплачиваю ей такси, не забыв поблагодарить за отзывчивость. Остаюсь один в белом, гулком коридоре. Ильиничну забрали на обследование. Нужно ждать. Сидеть не могу, начинаю мерить шагами короткий отрезок линолеума. Десять шагов туда. Десять обратно. В горле ком. Глаза сами ищут ту самую дверь в палату, где…

И тут я вижу её. Как? Что она делает здесь глубокой ночью? Неужели что-то случилось?

Дарья идёт по коридору в противоположном конце. В белом халате поверх обычной одежды. С планшетом в руках. Волосы убраны, лицо сосредоточенное, деловое.

Не могу оторвать от неё взгляда. Она — единственное, что сейчас для меня существует. Даша что-то говорит молодой медсестре, кивает, делает пометку.

Инстинкт кричит: отвернись, спрячься, исчезни. Но ноги отрываются от пола сами. Я делаю шаг вперёд, потом ещё. Горло сжимается, голос взрывается чужим хрипом:

— Дарья!

Звук режет гулкую тишину коридора. Несколько человек оборачиваются. Она замирает. Медленно, очень медленно поворачивает голову.

Наши взгляды встречаются. В её глазах нет шока. Нет ненависти. Сначала — просто узнавание, как будто увидела знакомую мебель. Потом — вопрос. Глубокий, бездонный вопрос.

Я не могу вымолвить ни слова. Просто стою, и, наверное, всё моё лицо — сплошная мольба. Мольба не о себе. О той, что сейчас за дверью.

Она смотрит на меня несколько секунд. Потом что-то говорит медсестре, та кивает и уходит. Даша поворачивается и идёт ко мне. Твёрдыми, ровными шагами. Не спеша. Не убегая.

Останавливается в двух шагах. Молчит. Ждёт.

— Привет...

Это слово вырывается отчаянным выдохом, я не знаю, что должен говорить дальше, да и захочет ли она меня слушать?

— Что-то случилось? — просто задаёт вопрос, без эмоций, абсолютно ровно, как робот.

— Ильинична… — выдавливаю я из пересохшего горла. — Моя соседка… та, с которой ты общалась, когда вещи мои привозила, помнишь? У неё инсульт… Я только её только привёз, ещё ничего не говорят, ты здесь работаешь?

Слова вылетают обрывками, бессвязно. Я запинаюсь, пытаюсь собрать мысли в кучу.

— Я заплачу сколько нужно, но мне очень важно, чтобы её спасли, райне важно... Я не знаю, к кому ещё можно обратиться. Прости. Прости, что окликнул.

Даша молча слушает. Её лицо не меняется. Потом она переводит взгляд на дверь отделения, где Ильинична, и обратно на меня. Она делает шаг вперёд, подходит к пластиковым стульям у стены и садится на один. Потом кивает на стул рядом. Жест ясен: «Садись. Говори».

Я опускаюсь рядом. Расстояние между нами — полметра. Кажется, будто оно раскалено докрасна. И я начинаю говорить. Всё подряд. Про сгоревший дом. Про то, как Ильинична ослепла, пока я сидел. Про работу в храме. Про её падение буквально час назад. Про свой страх, что она умрёт из-за моей нерасторопности, как моя мама, как её мама. Голос то хрипит, то срывается. Я не прошу прощения за прошлое. Я просто излагаю факты своего настоящего кошмара. Показываю ей дно, на котором нахожусь.

Она слушает. Не перебивает. Смотрит то на свои руки, то в стену напротив. Когда я заканчиваю, в коридоре воцаряется тишина, густая и тяжёлая.

Потом она говорит. Голос у неё ровный. Профессиональный.

— Ирина из Светлого права. Нужна комплексная помощь. Невролог, офтальмолог. Здесь это можно сделать. — Она делает небольшую паузу. — У меня тут… есть контакты. Я помогаю этому отделению. После мамы… — она не договаривает, но я понимаю. — Я поговорю с заведующим. Организуем консилиум. Операцию на глаза можно сделать в плановом порядке, после стабилизации состояния.

Она говорит дело. Чётко, по пунктам. И в конце добавляет:

— Одному тебе не справиться с уходом после больницы. Нужна будет сиделка, реабилитация. Я найду хорошего специалиста. Мы справимся.

Мы.

Слово повисает в воздухе между нами. Нежное и оглушительное, как взрыв. Оно не про «я помогу тебе». Оно про «мы справимся». Как команда. Как… как союзники.

Я замираю, не в силах пошевелиться. Смотрю на её профиль, на решительную линию губ, на тени усталости под глазами, которые теперь видны так близко. Всё, что я мог выжать из себя, — это хриплый шёпот:

— Спасибо.

Она кивает, встаёт.

— Подожди здесь. Я всё узнаю и вернусь.

И уходит по коридору, её шаги тихо отдаются в тишине. Я остаюсь сидеть на жёстком пластиковом стуле, и внутри меня бушует ураган из немыслимого облегчения, стыда и какой-то новой, щемящей, совершенно незнакомой надежды. Она не отвернулась. Она не плюнула. Она сказала «мы».

«Мы справимся».

Эти слова вылетают сами, прежде чем мозг успевает их остановить. Я говорю их ровным, деловым тоном, будто обсуждаю смету на ремонт крыши в Светлом. Но внутри — полный, оглушительный хаос.

Увидеть его здесь, в этом коридоре… Это как получить удар тупым предметом в солнечное сплетение. Воздух застревает в лёгких. Но не от страха. Не от ненависти. От полной, абсолютной неожиданности. Зачем он здесь? Почему именно в этом центре? Что случилось?

Когда он крикнул моё имя, хрипло, отчаянно, я обернулась. И я увидела его лицо. Оно было другим. Стёртым. Усталым до самого дна. И в глазах — не требование, не манипуляция. Мольба. Такая голая и настоящая, что становится физически больно.

Алексей начинает говорить, я слушаю. Стою и слушаю, как этот мужчина, который когда-то мог одним взглядом сломить и купить, теперь спотыкается на каждом слове. «Ильинична… давление… глаза… почти слепая…». И на его словах, когда он произносит: «Боюсь опоздать… боюсь не спасти…», что-то обрывается и во мне.

Этот страх. Я знаю его на вкус. Горький, металлический, всепоглощающий. Страх не успеть. Не донести. Остаться один на один с тишиной, в которой больше никогда не будет голоса самого близкого человека.

Ненавижу ли я его? Нет, ненависти не осталось. Она выгорела дотла в те недели после мамы, оставив после себя холодный пепел и пустоту. Жалость? Нет. Жалость — это для слабых. А он не слабый. Он сломанный. И в этом разница.

Но когда он произносит «не спасти», я вдруг понимаю: я не могу этого допустить. Не ради него. Не ради той старушки за дверью, которую он, этот чудовищный эгоист, тащит на себе. Не из-за искреннего ужаса в его глазах, который я узнаю слишком хорошо. Ради самой себя — потому что, если я сейчас развернусь и уйду, я стану хуже, чем он когда-то был. Стану тем, кто проходит мимо чужой боли, потому что когда-то эту боль причинили тебе.