Вечером я передаю управление боем Рэй и прошу её заменить меня, придумав важную встречу по папиному поручению. Только вот с отцом я уже не разговаривал… хм, неделю или даже больше. Он не звонит мне, ожидая, наверное, что я первым пойду на перемирие, как и раньше. Но нет. Я отдыхаю от его заданий. У меня своих дел по горло.

Ровно в восемь вечера я приезжаю к дому Дрона, а он уже стоит у подъезда один. Вот ещё один подозрительный факт. Человек, которого ищут, и который в курсе, что за ним идёт слежка, и его могут поймать, сделать с ним то же самое, что и раньше, просто стоит один в чёрном пальто и классическом костюме. Но теперь уже не в таком обтягивающем, в котором он был на вечеринке в честь Нового года.

Дрон садится рядом со мной, и я вдыхаю аромат его одеколона. Он чисто выбрился, сильнее осветлил волосы, отчего они стали белыми. Уложил их в модную причёску. И ведёт себя так, словно он король.

Я отворачиваюсь от него с этим же щемящим чувством в груди, которое началось сегодня в офисе. Мы едем в полном молчании. Нам нужно проехать весь город, я сигналю, когда вижу знакомых на дороге и заезжаю в загородный гольф-клуб. Сейчас, конечно, в гольф никто не играет, так как на улице холодрыга. Но зато здесь очень хороший ресторан, СПА и отель.

— Мистер Лопес, — администратор, хорошенькая малышка, которую я трахал, разумеется, расплывается в улыбке, подскакивая к нам. — Нам вас не хватало.

— Я был немного занят, но я здесь. Проведёшь нас к нашему столику. Я бронировал, — говорю, бросив взгляд за спину, где, как изваяние, стоит Дрон. Он оглядывается по сторонам, глядя на пёструю интеллигенцию города.

— Конечно. Прошу. Добро пожаловать в наш потрясающий армянский ресторан «Арарат». Советую попробовать наше новое зимнее меню, — улыбаясь, она ведёт нас мимо занятых столиков к отдельным кабинкам. Нам всегда их оставляют.

— Обязательно. Но пока нам ничего не нужно, мы ждём гостей, — киваю ей и сажусь на стул.

— Конечно, мистер Лопес, — она часто моргает, подмигивая мне, оставляя для нас меню на столике. Она закрывает кабинку, и мы остаёмся одни.

— Как тебе здесь? Мне очень нравится. Вкусная и сытная кухня. Никто не побеспокоит, — говорю я.

Дрон сглатывает и едва заметно качает головой.

— За что? — шепчет он.

— О чём ты? Я привёл тебя в очень дорогое место, Дрон. Сюда не пускают кого попало с улицы. Здесь до хрена тех, кто готов потратить деньги и…

— Армянский ресторан. Армянская диаспора. Я видел их в углу. Значит, наши гости — это те, кого я знаю. Я прав? — перебивает он и вскидывает голову, впиваясь в меня дёргающимся взглядом.

Замечаю, как его начинает трясти от страха. Усмехаюсь и киваю.

— Ты сечёшь.

— Поэтому я и спрашиваю: за что? Почему ты так со мной поступаешь? Ты же собираешься отдать меня Арсену.

— Разве ты сам не просил меня о смерти? Ты умолял даже, — прищуриваюсь я, придвигаясь к нему.

Его взгляд разбивает мне сердце. Как так можно играть? Почему бы ему просто не признать, что это какое-то дерьмо, частью которого он является, чтобы чего-то добиться от меня? Зачем тянуть?

— Я готов умереть прямо сейчас, но от твоей руки. Я просил об этом. А ты решил устроить мне последний пир. Думаешь, я дурак? Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? Ты избавляешься от меня. И я не буду умолять, чтобы ты не делал этого. Я принимаю это. Значит, я заслужил. Мне жаль, что я разочаровал тебя. Я старался не делать этого, — произносит он, и его явно трясёт от страха. Но Дрон так легко всё принимает. Разве вот это, блять, не доказывает, что он заодно с этими ублюдками? Доказывать, мать его! Доказывает!

— Готов пойти на верную смерть? Ты же можешь попросить меня…

— А смысл? Ты издеваешься надо мной. Унижаешь меня. Ты знаешь, что я в ужасе. Знаешь, что… боже, за что? Просто за что? Роко, почему? Ты же спас меня от них. И теперь сам отдаёшь им в руки. Я мало денег принёс клубу? Но это ты ставишь меня на бои. Я мог бы драться чаще. Что я сделал не так? Я хочу знать. Я имею право знать, прежде чем пойду на это. И да, я пойду. Пойду, потому что я устал умолять о том, чтобы мне позволили хотя бы дышать. Устал быть вечно всем обязанным. Устал быть заключённым. Я сдаюсь. Я больше не могу. Так что, пожалуйста, скажи мне… скажи, за что ты так со мной? Что я сделал не так? — спрашивает Дрон, а по его щеке скатывается слеза, но он быстро и злобно её смахивает.

Достаю телефон, нахожу нужное видео и показываю его Дрону. Он моментально бледнеет, его губы приоткрываются.

— Что ты там говорил о том, кого я трахал? М-м-м? По всему видимому, это ты на видео, и я, верно? Ты, который сейчас трясётся, как осиновый лист от страха, оттого что с ним сделают, сам целуешь меня? И я должен в это поверить? Я должен снова, блять, доверять тебе, зная, что ты грёбаный актёр? Так не ведут себя жертвы изнасилования! Не ведут!

— Что? — шепчет он. — Я не понимаю.

— Дрон, да хватит. Поиграли и хватит. Я ненавижу это дерьмо. Ты соврал Рэй и заставил меня считать себя насильником, блять. А на самом деле тебе всё это насилие нравится, да? Ты в доле с этими мудаками? Ты…

— Что ты несёшь? — шипит он. — Ты думаешь, что мне нравится быть изнасилованным? Мне хочется ходить вот таким? Смотреть на себя в зеркало? Да я ненавижу себя, Роко! Откуда ты, вообще, взял, что я с ними в доле? Я не врал! Я тебе не врал! Никогда не врал!

— Ты поцеловал меня! Ты кончил, мать твою! Я знаю, что это было!

— Да, было! — выкрикивает он. — Было, потому что я… я… это сложно для меня. Но там… поцелуй в твоей квартире меня возбудил. Не помню, чтобы я возбуждался, ясно? Это напугало меня. Это очень сильно напугало меня и причинило физическую боль. И я теперь живу с этой болью и отвращением к себе. Да, я позволил этому случиться, потому что это был ты… ты. Я доверяю тебе. И тогда, у этой грёбаной стены, мне тоже было больно и в то же время хорошо. Словно моё тело работает против мозга. И если ты забыл, то ты орал, как придурок о том, что изнасиловал меня, а в комнате была Рэй. Что я должен был сказать? Что? Это же неправда! Я не оттолкнул! Я не остановился, потому что хотел этого! В тот момент я хотел этого! Мне это было нужно, и я не понимаю почему! Господи!

Дрон подскакивает с места и отворачивается, растирая своё лицо.

— Мне сложно… мне очень сложно жить со всем этим. Умом я понимаю, что ты другой, и рядом с тобой я чувствую себя как-то себя странно, меня тянет к тебе. С тобой я… я в безопасности. Я никогда не находился в безопасности. Но с тобой я именно свободен. Но я не могу… не могу сказать, что я… я готов ко всему этому. Меня насиловали всю мою жизнь. Меня убедили, что это грязно и заслуживает наказания. И я перестал просто хотеть чего-то. Да посмотри на меня. На мне тряпки на тысячи баксов, — он раскидывает руки, а затем прикладывает одну ладонь к груди. — А внутри грязь. И все видят эту оболочку, наплевав на то, что у меня внутри. А там годы насилия. Годы страданий. Годы ненависти и омерзения. Годы желания умереть. Годы вины. И вот появляешься ты, который так легко ко всему относится. Понимаю, что я дерьмо, слышишь? Я знаю это. Никогда это во мне не изменится. Но в ту ночь… на долю секунды я почувствовал себя… себя нужным, а не дерьмом. Чистым, понимаешь? Чистым, как будто это всё другой мир, и я могу быть… быть живым.

— Почему я должен тебе верить? — прищуриваюсь я. Хотя я верю. Может быть, я дурак, но я… моё сердце разбивается каждый раз, когда он говорит мне вот такое.

— Не должен. Ты имеешь право не верить мне, — горько улыбнувшись, Дрон садится на стул и теперь смотрит в одну точку перед собой. — Я понимаю тебя. Наверное, я бы сделал то же самое. Могу лишь догадываться, какая у тебя сложная жизнь. Но мне достаточно того, что я слышал в ту ночь. Ты разговаривал, кричал, плакал. Ты назвал меня «папа». Ты думал, что я это он. И то, что я услышал, дало мне пищу для размышлений. Мы оба ошиблись. Оба. Но я буду виноватым в этот раз, ладно?