— Верно. У Валери уже была медицинская команда и медсестра, работавшие с ней по депрессии. Я передал их контакты вашей медсестре и подписал разрешение на передачу ваших файлов им.

Повисает неловкая пауза.

Доктор Ву откашлялась.

— Мистер Стоун, у вас есть вопросы по снимкам или диагнозу вашей жены?

— Нет.

— Хорошо. — Она выходит из системы ноутбука. — Было приятно познакомиться, мистер Стоун.

Горран закрывает дверь за Ву и поворачивается ко мне — лоб нахмурен. Я молчу и смотрю в ответ — игра, которой мы оба уже устали.

— Вы в порядке? — спрашивает он наконец.

Без ответа.

— Если позволите, сэр… — Он делает глубокий вдох. Он раздражён мной — и я его не виню. — Я видел такое много раз у тех, кто сам пережил травму. У вас есть явные признаки выраженного диссоциативного расстройства. Это происходит, когда человек отстраняется от своих мыслей, чувств, воспоминаний или чувства идентичности. Это механизм coping. Но, мистер Стоун, послушайте меня. Если травму не проработать и не встретить лицом к лицу — это расстройство может перерасти в нечто, что сильно повлияет на личные и социальные отношения, а в самых тяжёлых случаях — привести к полному психическому срыву.

Горран продолжает говорить, а я думаю только о том, как хочу вставить ему пулю между глаз.

Наглость этого человека. Стоит тут и рассуждает о моей травме? О моей травме. Этот толстый болван не понимает. Меня волнует не моя травма — а та, которую я нанёс всем вокруг.

Валери.

Сабина. Моя дорогая, дорогая Сабина.

Моя вина.

Всё моя вина.

Я сглатываю ком в горле.

— Спасибо за время, — обрываю я его на полуслове — больше не могу слышать его голос.

Горран кивает и отступает — явно разочарован во мне.

Встань в очередь, ублюдок.

Не дожидаясь, пока меня отпустят, я проталкиваюсь мимо него и иду по коридору. Как всегда — разговоры затихают, все головы поворачиваются ко мне. Я чувствую взгляды медсестёр, пока сутулюсь и думаю о том, чтобы разбежаться и вылететь через окно в конце коридора.

Я ненавижу это место.

Опустив голову, вхожу в палату Валери. Падаю спиной на дверь и закрываю глаза.

Я вижу Сабину. Каждый раз, когда закрываю глаза — вижу её.

Её лицо, глаза, улыбку. Её тело, когда оно отлетело назад. Кровь, растекающуюся по животу.

Боль на её лице, когда она приняла пулю, чтобы спасти меня.

Сабина спасла мне жизнь.

Всё так запутанно и сломано. Умереть должен был я. Я должен был спасти её.

Вина невыносима — разъедает изнутри. День и ночь, час за часом, минута за минутой — раздирает меня.

Ты бесполезный, никчёмный, жалкий кусок дерьма.

Ты должен быть мёртв. Ты должен быть мёртв.

Ты заслуживаешь смерти.

Тихий кашель возвращает меня в момент. Открываю глаза. Смотрю на жену — её маленькое птичье тело утопает в больничной кровати.

Одна нога свисает с края. Она постоянно так делает.

Подхожу и аккуратно заправляю тонкую белую лодыжку под простыню. Опираюсь на матрас и наклоняюсь.

— Валери.

Её рука трепещет, она снова кашляет. Говорит она редко — и тогда всего по два-три слова.

Я стою над ней, наблюдая, как грудь поднимается и опускается в слабых вдохах.

Я подвёл всех в своей жизни — да. Но здесь — моё искупление. Здесь, передо мной — один человек, которому я могу посвятить себя. Здесь я могу начать исправлять всё, что натворил.

Дрожащей рукой откидываю снежно-белые волосы с её лба — вижу в её лице Хлою. Мою прекрасную, сладкую малышку.

Если бы я мог вернуться назад — сколько бы изменил. Для начала — проводил бы больше времени с дочерью, любил её, щипал за щёчки, заставлял смеяться. Держал за руку.

Кладу руку на ноющее сердце.

Если бы я мог вернуться — давил бы на полицию сильнее, чтобы они продолжили расследование после того, как признали несчастный случай. Работал бы усерднее над собственным расследованием. Не сдался бы.

Хлои у меня больше нет — но у меня есть её мать, женщина, которой я стольким обязан. Женщина, которую я поклялся не бросать. Не сейчас.

— Я здесь ради тебя, — репетирую я. — Я буду рядом. Ты не одна, Валери.

Дверь открывается — входит медсестра. Я быстро выпрямляюсь, шмыгаю носом и беру себя в руки. Её зовут Марша. Прямая, компетентная, безэмоциональная. Единственный персонал здесь, кого я не хочу ударить по лицу.

Я отхожу в сторону, пока Марша проверяет жизненные показатели Валери.

— Доктор говорил вам о бреде вашей жены?

— Да. Ну… нет — только что он был. Я слышал, как она бормочет, но не разобрал. Почему? Что конкретно происходит?

Марша поправляет подушку Валери.

— Она постоянно зовёт дочь. — Она выпрямляется и смотрит на меня. — Сочувствую вашей потере — кажется, я ещё не говорила.

— Спасибо.

Медсестра кивает и продолжает.

— Когда она не плачет по ней — кажется, ругается на кого-то.

По спине пробегает холодок.

— Простите — что? Ругается?

— Да. Зло.

Я хмурюсь. Валери читала отчёт судмедэксперта о Хлое и знает про отрезанную прядь — но приняла версию офицера, что Хлоя, скорее всего, сделала это сама, как делала много раз до того. Валери не пришла к тому же выводу, что я — что кто-то убил нашу дочь и отрезанная прядь была посланием.

— На кого она ругалась? Называла конкретное имя?

— Нет, но чтобы было ясно — у меня не создалось впечатления, что она обращается к кому-то конкретному. Просто… будто спрашивает у вселенной, почему это случилось. В любом случае — говорю вам это, чтобы вы не волновались, если это будет дома. Это очень распространено. Она на большом количестве медикаментов — пройдёт время, пока всё устаканится.

Я киваю и благодарю её — но чувство тревоги заползает в живот как предупреждение, тяжёлое предчувствие чего-то грядущего.

Когда Марша уходит — я снова заправляю простыню вокруг той проклятой ноги, которая всё время выскальзывает, и поворачиваюсь к окну.

И снова — и навсегда — думаю о Сабине.

Я всё равно тебя люблю…

О том, как она должна была себя чувствовать, узнав, что я собирался обменять её на Валери. Как она должна была себя чувствовать, поняв, что у нас с Валери было больше истории, чем я признавал.

Я всё равно тебя люблю…

Внезапно меня тошнит. Я бросаюсь в ванную и несколько раз сглатываю — но ничего не выходит.

Проглатываю слюну, возвращаюсь в палату и начинаю ходить — чтобы отвлечься от ощущения смерти внутри, которое стало моим естественным состоянием с тех пор, как умерла Сабина.

В два часа ночи ноги больше не выдерживают очередного поворота в этой проклятой комнате, а мысли — очередного пережёвывания своих ошибок.

Вместо того чтобы снова и снова прокручивать каждое слово Сабины — решаю сделать то, что она советовала: тебе нужен дневник. Записывай свои чувства. Никто не обязан это читать — это просто выход.

Беру блокнот из сумки, ручку из бокового кармана и падаю на самый жёсткий в мире диван. Беру чёрный свитшот, прижимаю к носу, вдыхаю — потом кладу на колени.

Сделав ещё один глубокий вдох — начинаю писать письмо Сабине. Первое из многих, которых, боюсь, будет очень много в ближайшие месяцы.

Дорогая Бабочка,

Моё сердце болит по тебе. Каждый час, каждую минуту, каждую секунду.

Когда я закрываю глаза — вижу твоё лицо, слышу тебя, чувствую твой запах — ты навсегда отпечаталась на моей душе.

Но я не могу тебя видеть.

Я не могу тебя слышать.

Я не могу тебя чувствовать.

Я не могу тебя коснуться.

Отсутствие тебя ощущается в пустоте моей души. В смерти, которая теперь живёт в моём теле, в ничто, ставшем такой же частью меня, как бьющееся сердце, в дыре, которая образовалась во мне в тот миг, когда ты ушла.

В миг, когда я подвёл тебя.

В миг, когда я подвёл себя.

В миг, когда я умер внутри…

— Астор.

Я вздрагиваю от голоса Валери. Взгляд отрывается от блокнота — я понимаю, что плачу.