Я медленно достаю нож из внутреннего кармана куртки — лезвие с мягким шелестом выходит из кожаных ножен — и иду через комнату, мои шаги беззвучны на толстом ковре.

— Мистер Уитлок, я слышал, вы любите делиться секретами.

— Ч-что? Нет. Нет, я… Кто вы? Кто вы такой?

Я останавливаюсь у самого края кровати и смотрю на него сверху вниз, наблюдая, как его зрачки сужаются до точек.

— Вы религиозный человек?

Кровь отливает от его лица, оставляя кожу землисто-серой — он уже знает, что будет дальше, он прочитал это в моей позе, в холодной статичности моего взгляда.

— Да, — выдыхает он шёпотом, и по его щеке, через щетину, скатывается первая круглая, блестящая слеза.

— У тебя есть пятнадцать секунд, чтобы смириться.

Я отворачиваюсь и закрываю глаза, пока его голос, сначала дрожащий, а потом всё более истеричный, бормочет молитвы, просьбы, обещания — я слышу, как слёзы смешиваются со слюной, как пальцы впиваются в простыни, но не слышу ничего, что могло бы что-то изменить.

Десять минут спустя я встречаюсь с Киллианом, моей правой рукой, у чёрных кованых задних ворот владения — он стоит, закуривая, его лицо полускрыто тенью от козырька кепки.

Он бросает взгляд на мою руку, на тёмную, липкую кровь, стекающую с костяшек и застывающую в складках перчатки, а затем переводит глаза на моё лицо, на свежую ссадину на скуле.

— Всё готово?

Я киваю одним коротким, отточенным движением, вытираю лезвие о ткань штанов, оставляя тёмную матовую полосу, и убираю нож обратно во внутренний карман.

— Девушка?

— Заплатил ей пять тысяч наличными и пригрозил, что подставлю за сбыт, если язык развяжет. Она его любовница — по-моему, просто дорогая шлюха — и напугана до полусмерти. Беспокоиться не о чем. Готов, чтобы я всё зачистил?

— Дай сначала доложу.

Я достаю из глухого кармана телефон SAT, матово-чёрный, тяжёлый кирпичик, и поворачиваюсь к Киллиану спиной, отгораживаясь от него пространством и тишиной.

И в этот момент я осознаю — я не чувствую ни жжения на сбитых костяшках, ни пульсирующей боли на скуле, ни тяжести в руке, только лишь лёгкое, почти призрачное онемение.

Я осознаю, что моё дыхание ровное и глубокое, пульс спокоен и размерен, а внутри — та самая знакомая, глубокая, бездонная тишина, в которой нет места ни угрызениям, ни сожалениям, ни даже простой усталости.

Я осознаю, что убийство больше не оставляет на мне следов — ни снаружи, ни внутри. И, по чудовищной иронии, именно это отсутствие чувств, эта чистая, стерильная пустота, и начинает меня беспокоить.

Телефон издаёт серию тихих щелчков, подключаясь к защищённой линии где-то глубоко в недрах Министерства обороны США.

— Заместитель председателя. Объект обезврежен.

— Остатки?

— Устранены полностью.

— Отлично. Перевод на ваш счёт поступит в течение часа. Как всегда, приятно иметь с вами дело, мистер Стоун. Ожидайте новое задание на следующей неделе.

— С нетерпением жду.

Я сбрасываю вызов, не прощаясь, и, кивнув Киллиану через плечо, перепрыгиваю через забор — моё тело движется автоматически, точно, без лишнего усилия.

Я растворяюсь в густой, плотной тени столетних дубов — там, в этой абсолютной темноте, где нет ни лиц, ни имён, ни прошлого, я нахожу своё настоящее место.

Два

Астор

Я медленно брожу по пустым, залитым приглушённым светом коридорам своего пентхауса, руки глубоко засунуты в карманы шелкового халата — движение бесцельное, механическое, ставшее ритуалом в эти бесконечные, лишённые сна часы.

За массивными панорамными окнами, открывающимися на ночной Манхэттен, стучит дождь — тяжёлые, жирные капли скатываются по стеклу, сливаясь в причудливые, искажённые потоки, которые отражают и преломляют огни города в движущийся, безумный калейдоскоп.

Они напоминают мне длинные, костлявые пальцы какой-то древней ведьмы — пальцы, которые медленно, неумолимо протягиваются сквозь стекло и пространство, чтобы в конце концов схватить, сжать и утащить в небытие всё, что я с таким холодным расчётом возводил годами.

Я наблюдаю за каждой каплей с отстранённым, почти клиническим любопытством — так же, как наблюдаю за внезапными, ослепительными вспышками молний, разрывающими небо, и за раскатами грома, от которых с лёгким дребезжанием содрогаются даже эти толстые, бронированные стёкла.

На мгновение — короткое, как вздох — мне является память: я, ребёнок, свернувшийся калачиком на тёплых коленях матери, заворожённо и без страха смотрю на бушующую за окном стихию. Но едва этот образ обретает форму, он растворяется, как сигаретный дым на ветру, жестоко напоминая, что те дни, тот мальчик и та женщина — навсегда утрачены.

И только тогда я ощущаю резкую, яркую боль в предплечье — я опускаю взгляд и вижу свои собственные пальцы, впившиеся в кожу сквозь тонкую ткань рубашки, и ноготь большого пальца, оставивший на плоти полумесяц почти до крови.

Под задранным манжетом обнажается тонкая, почти геометрическая линия старых шрамов — каждый из них служит своеобразным контрольным пунктом, удостоверением, что нервы ещё живы, что сигнал от мозга к коже всё ещё проходит. Чтобы подтвердить, что снаружи я ещё не совсем мёртв.

Только внутри.

Было время, когда эта эмоциональная отстранённость, эти обрывки бесплотных воспоминаний и это бессмысленное, ритуальное самоповреждение пугали меня — честно говоря, какое-то время я всерьёз думал, что схожу с ума. Что жизнь, построенная на монетизации смерти, наконец предъявила свой счёт, и расплата — это распад собственного сознания.

Но дни складывались в месяцы, а месяцы — в годы, и я постепенно принял этот внутренний холод как неизбежность, как хроническое заболевание, с которым приходится существовать.

Я отдаю себе полный отчёт в том, что однажды безумие станет окончательным и тотальным — что призраки прошлого, наконец, настигнут меня, сомкнут свои ледяные пальцы на моём горле — точно так же, как эти потоки дождя смыкаются на стекле — и утянут в заранее уготованную мне бездну. И когда это случится, все деньги, скопленные за эту жизнь — все эти дома, машины, самолёты, яхты, одежда, бесценные безделушки и эксклюзивные безделушки — не будут иметь ровным счётом никакого значения. Меня будут судить исключительно по решениям, которые я принимал, пока топтал эту грешную землю.

Разве не прекрасная, не отрезвляющая мысль?

Я замираю на пороге библиотеки — я люблю эту комнату. Люблю запах выдержанной кожи диванов, затхлый, сладковатый аромат старых бумажных страниц. Люблю золотые инкрустации на барочной тележке для напитков, тяжёлые хрустальные графины. Люблю это тусклое, тёплое освещение и плотные, красные бархатные шторы, которые не пропускают ни единого луча дневного света. Библиотеки есть во всех моих домах, и каждая — точная, до мелочей воспроизведённая копия предыдущей.

Я провожу подушечками пальцев по корешкам книг, читая золотые тиснёные названия — большинство из них первые издания, стоящие дороже, чем автомобили, на которых ездят те, кого принято называть «благополучными» людьми.

Все эти вещи. У меня так много всего. И всё же я не счастлив — я даже не помню, что это слово на самом деле означает.

Смирившись с ещё одной бесплодной ночью, я засовываю руки в карманы и направляюсь в свой кабинет, чтобы хотя бы проверить электронную почту — быть может, там найдётся контракт, требующий срочного внимания, способный на несколько часов занять чем-то полезным этот вакуум.

— Мистер Стоун, — из дверного проёма раздаётся низкий, страстный, полный немого укора голос Пришны.

Не оборачиваясь и не сбавляя шага, я лишь слегка киваю в знак того, что узнал свою помощницу — мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, что на ней надет тот же самый, вечно один и тот же, скромный халат в мелкий цветочек, что и всегда.

Чтобы знать, что на её ногах — стоптанные кремовые тапочки, а её длинные, тщательно заплетённые в косу волосы, уже тронутые серебристой сединой, собраны в тугой пучок на макушке.