Теперь Львович действительно увидел меня.
Хотя и не сразу понял, кто именно стоит перед ним. Армейская мобилизация, вспыхнувшая в нём после команды, так же быстро и схлынула. Силы покинули его разом. Географ пошатнулся, сделал шаг назад и тяжело, почти безвольно опустился обратно на диван.
— Владимир Петрович… это ты, что ли? — зашептал географ.
Голос у него был хриплый, пересохший, с явной дрожью.
— Или у меня уже белка в очередной раз подкралась… и тебя передо мной на самом деле нет?
В его словах слышалось настоящее, почти детское сомнение. И страх — географ похоже не был уверен, можно ли доверять собственным глазам и голове.
Чтобы проверить себя, Иосиф Львович очень медленно протянул руку вперёд. Пальцы неуверенно подрагивали, он осторожно коснулся моей руки.
На секунду замер, будто ожидая, что сейчас его пальцы просто пройдут сквозь меня, как через дым или мираж. По всей логике, если бы я был галлюцинацией или плодом очередного алкогольного кошмара, именно так всё и должно было случиться.
Но этого не произошло. Его пальцы упёрлись в мою куртку. Географ прищурился, наклонил голову набок и теперь уже посмотрел на меня куда внимательнее.
— Настоящий… — озадаченно прошептал Львович.
И в тот же момент силы, которых у него и так почти не оставалось, окончательно его покинули. Тело обмякло, и он едва не завалился обратно в бессознательное состояние.
Было очевидно, что в голове Глобуса происходящее просто не укладывалось. Он явно не мог связать в одну картину то, что я стою перед ним здесь, в его квартире, ранним утром…
Но завалиться я ему не дал. Я мгновенно среагировал, уверенно подхватил его за ворот тельняшки, почти за шкирку, и удержал.
— Стоять, Львович. Не сейчас!
Следом я сделал то, что мы с ним уже проворачивали раньше. Причём не так уж и давно. Я развернул его в сторону ванной и повёл туда, крепко удерживая под локоть. Он не сопротивлялся, шёл покорно, почти на ощупь, позволяя вести себя. Мужик явно понимал, что сейчас лучше не спорить.
Мы направились прямиком в ванную комнату умываться. Причём на этот раз я решил не мелочиться. Я специально включил холодную воду, взял стоящую в углу лейку и, не раздумывая, поднял её над головой географа.
В прошлый раз подобных нехитрых манипуляций нам вполне хватило, чтобы «Глобус» окончательно пришёл в себя,
Но сейчас всё было иначе. В этот раз мне пришлось повозиться заметно дольше. Географ, судя по всему, выпил куда больше, чем тогда. И, похоже окончательно перешёл собственную привычную грань. Это, к слову, для него было не совсем характерно — раньше он всё-таки умел хоть как-то контролировать объёмы. Сейчас же организм просто не справлялся.
Я поливал его снова и снова, давая воде стекать по волосам, по лицу, по шее. Глобус тяжело дышал, судорожно глотал воздух и пытался удержаться на ногах. Его пальцы вцепились в край ванны, костяшки побелели, тело напряглось, но стоять ровно он всё равно не мог.
Наконец я выключил воду и убрал лейку. Географ так и остался в полусогнутом положении — практически в позе буквы «зю», перевешенный через ванну и тяжело опираясь на её бортик. Он приходил в себя медленно и болезненно.
Я огляделся по сторонам и заметил на крючке грязное, пропахшее затхлой сыростью и алкоголем полотенце. Я снял его и бросил Львовичу на плечи.
— Вытирайся, — коротко сказал я.
Задерживаться в ванной комнате я не стал. Ждать, пока он начнёт шевелиться и приводить себя в порядок, тоже не видел смысла. Итак было понятно, что на это уйдёт некоторое время. Я прекрасно понимал, что после такого количества алкоголя и холодной воды организм у него сейчас будет работать с задержкой.
Поэтому я вышел из ванной и направился прямиком на кухню, аккуратно переступая через разбросанные вещи и пустые бутылки.
Уже из кухни я обернулся и добавил, повышая голос ровно настолько, чтобы он меня услышал:
— Как закончишь вытираться — выходи на кухню. Я буду здесь тебя ждать, нам надо поговорить. Только давай без раскачки. Пошевеливайся побыстрее — времени у меня не особо много.
Львович ничего не ответил, но я и без этого прекрасно знал — он меня слышит.
Прошло несколько минут. Потом послышались шаги. Медленные, неуверенные и географ вышел из ванной. Босой, сгорбленный. Полотенце он так и не снял — оно висело у него на голове, перекосившееся, мокрое… Львович шаркал ногами, не поднимая взгляда, словно заранее знал, что смотреть мне в глаза будет тяжело.
На кухню он зашёл осторожно, как в чужое помещение, где ему не рады. Остановился у стола, на секунду замер, потом протянул руку к кружке. Видимо хотел похмелиться, но кружка была пустая.
Львович замер от неожиданности. Потом медленно поднял кружку, заглянул внутрь, будто надеялся, что там всё-таки что-то осталось. Но обломавшись, Львович перевёл взгляд на меня. Глаза у него были мутные, воспалённые, но в них уже начинало появляться понимание.
Географ качнул головой с каким-то детским, почти беспомощным разочарованием.
— Ты что… — голос у него был хриплый, надломленный. — Ты что ли вылил мой самогон, Владимир Петрович?
Он сказал это с обидой.
— Да ты, дружок, совсем начал перебарщивать с алкоголем, — ответил я. — Давай-ка ты, Иосиф Львович, прямо сейчас не самогон ищи, которого уже нет. А вместо этого будь так добр сядь на стул за стол. Как я тебе уже предельно ясно сказал накануне, у меня, Иосиф Львович, к тебе есть один весьма серьёзный разговор. На интереснейшую, между прочим, тему.
Львович постоял ещё секунду, потом тяжело выдохнул и неуклюже опустился на стул. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.
— Ну давай мы с тобой поговорим, — буркнул Глобус, глядя куда-то мимо меня.
Я внимательно на него посмотрел. Потом медленно покачал головой.
— На тебя, так-то, уже твои же соседи жалуются, Львович, — заявил я. — И вообще… ты чего, блин, такое вытворяешь?
Он дёрнулся, и вскинул на меня взгляд.
— А что я такого делаю? — спросил географ.
В вопросе прозвучало почти искреннее удивление, словно он и правда не понимал, о чём идёт речь.
— Ну, как минимум, ты срёшь в подъезде и не убираешь за собой, — продолжил я, не смягчая формулировок. — А как максимум — у тебя, оказывается, хватает мозгов терроризировать собственных соседей. Устраивать в тамбуре какие-то баррикады и не пускать людей домой. Ты вообще какого хрена творишь?
Теперь уже Глобус смотрел на меня дольше, чем того требовала пауза. Лицо постепенно менялось. На смену растерянности пришло раздражение, а под конец появилась почти упрямая сосредоточенность.
— Владимир Петрович, подскажи-ка мне, будь так добр, — начал географ, подаваясь вперёд и упираясь локтями в стол, — а именно вот конкретно тебя, мой дорогой и уважаемый коллега, всё вот это каким образом касается?
— Да хотя бы таким образом, — ничуть не смутился я. — Во-первых, на минуточку напомню, что я твой сосед в этом доме. И я категорически против того, чтобы устраивать в подъезде такой срач. Причём в любом виде. А если уж устраивать его, то это всем тогда будет нужно убирать за собой, — холодно пояснил я. — А во-вторых, Львович, объясни мне — ты какого чёрта делаешь со своими соседями, если знаешь, что там мать-одиночка и у неё сын без отца растёт? Знаешь, что пожаловаться бабе, по сути, некому?
Глобус захлопал глазами.
— Я тебе честно скажу, что не знал, что это именно ты такие вещи вытворяешь. И шёл, блин, конкретно так — физически объяснять тому, кто это делает, что он неправ, — заключил я. — Тебя я трогать не буду. Но я, если честно, немножечко охренел, когда узнал, что ты на такое способен. И более того — не просто способен, а ты это конкретно делаешь.
Пальцы Львовича медленно сжались, потом разжались.
— Володя, послушай… ты просто, по всей видимости, неправильно всё понял. Тебе совершенно неправильно преподнесли информацию по поводу того, что здесь происходит.
— Так ты, пожалуйста, удосужься и озвучь мне свою точку зрения, — ответил я. — Потому что я свою информацию получил со слов твоих соседей. Этот несчастный пацан, который, когда я спускался, был занят тем, что собирал разбросанные тобой окурки. И при этом он не мог попасть домой. Потому что ты на какой-то хрен взял и забаррикадировал проход.
