Но до приятья дара забытья

Позволь земным воспользоваться даром;

Во мне еще не родилась отвага

Вручить мой гимн серебряным фанфарам,

Столь тайна ослепительна твоя;

Столь колесо Любви страшит, Елена,

Что петь надежды нет; и потому

Позволь прийти ко храму твоему,

И благодарно преклонить колена.

Увы, не для тебя судьба земная;

Покинув персти горестное лоно,

Гонима ветром и полярной мглой,

Лети над миром, вечно вспоминая

Усладу Левки, всей любви былой,

И свежесть алых уст Эвфориона;

Не зреть мне больше твоего лица,

Мне жить в саду, где душно и тлетворно,

Пока не будет пройден до конца

Мой путь страдания в венке из терна.

Елена! О Елена! Лишь чуть-чуть

Помедли, задержись со мною рядом,

Рассвет так близок, но тебя зову!

Своей улыбке разреши блеснуть,

Клянусь чем хочешь, Раем или Адом, —

Служу тебе, живому божеству:

Нет для светил небесных высшей доли,

Тебя иным богам не обороть,

Бесплотный дух любви, обретший плоть,

Блистающий на радостном престоле!

Так не рождались жены никогда!

Морская глубь дала тебе рожденье

И первых вод серебряную пену!

Явилась ты – и вспыхнула звезда

С Востока, тьме ночной придя на смену,

И пастуху внушила пробужденье.

Ты не умрешь: в Египте ни одна

Змея метнуться не дерзнет во мраке,

И не осмелятся ночные маки

Служить предвестьем гибельного сна.

Любви неосквернимая лилея!

Слоновой кости башня! Роза страсти!

Ты низошла рассеять нашу тьму;

Мы, что в сетях Судьбы, живем, дряхлея,

Мы, у всемирной похоти во власти,

Бесцельно бродим мы в пустом дому,

Однако жаждем так же, как и встарь,

Избыв пустого времени отраву,

Увидеть снова твой живой алтарь

И твоего очарованья славу.

Мотив Итиса[36]

Священней Рима Темза, берега,

Где море колокольчиков до дна

Синеет, набегая на луга,

Где пеной таволги окроплена

Росистая лазурь, где Бог видней,

Чем в кристаллической звезде монашеских

теней.

Не бабочка – лиловый монсеньор;

Смотрите! Лилия заселена

Князьями церкви – церковь и собор;

Лениво щука нежится одна

Среди тростинок, солнцем залитых:

Епископ из чешуйчатых зелено-золотых.

А ветер, беспокойный пленник рощ,

Хорош для Палестрины, и ключи

Органа для Марии будит мощь

Искусника, и светится в ночи

Сапфир-восток, предшествуя заре;

Одр цвета крови и греха, и папу на одре

Из темноты выносят на балкон,

Когда внизу на площади народ,

И кажется, фонтаны испокон

Веков метали серебристый дрот,

А папа хочет возвратить покой

Народам буйным на земле бессильною

рукой.

Стыдит луну оранжевый закат.

В моих глазах он затмевает Рим,

Где весь в багряном шествовал прелат;

Я преклонил колени перед ним,

Дары святые трепетно почтив;

А здесь прекрасней дикий мак средь

золотистых нив.

Благоухать зелено-голубым

Полям бобовым. Даже вдалеке

Их свежий дух отраднее, чем дым

Кадильницы в диаконской руке,

Когда священник служит, преложив

Плоды земные в кровь и в плоть Христа,

который жив.

Пускай в капелле каждый голосист,

Над мессою взять верх могла бы вдруг

Коричневая пташка; влажный лист

Трепещет, когда слышен этот звук,

Как средь цветочно-звездных луговин,

Аркадии, как в море, где песчаный

Саламин.

Как сладок щебет ласточки с утра!

С рассветом косы точат косари,

Воркуют вяхири, вставать пора

Молочнице, наперснице зари;

Поет она, веселая, скоту,

В коровьих мордах находя родную красоту.

Как сладко в графстве Кентском хмель

зацвел;

Как сладок ветер душный в сенокос,

Как сладостно жужжанье пылких пчел

В цветущих липах с медом вместо рос,

Где заодно дыханье тучных стад

И сладость взрывчатая смокв на кирпичах

оград.

Кукушку сладко слушать, а пастух

С последнею фиалкой над ручьем

Прощается, и Дафнис юный вслух

Песнь Лина повторяет на своем

Сладчайшем языке, а у плетня

Танцуют гибкие жнецы, аркадский лад

храня.

Как сладко с Ликоридою прилечь

Среди роскошных иллирийских трав,

Где, дух благоуханных наших встреч,

Витает майоран, очаровав

Отрадный спор свирелей в летний зной,

А море вторит им своей пурпурною волной.

При этом все же сладостнее след

Серебряных сандалий; некий бог

Лучами в Ньюнхэме прошел, сосед

Сладчайший фавна, чья свирель врасплох

Нимфеи застигает иногда,

И сладко видеть в небесах лучистые стада.

Мелодию допой ты, корифей,

Хотя бы пел ты реквием себе,

И ты, хронист, поведай о своей

Среди других трагической судьбе.

У нас в полях цветок не одинок,

И нам дарует Англия прелестный свой

венок,

Неведомый аттическим лугам

Где наших роз не сыщете вдали,

Теряя счет блуждающим шагам,

А здесь они ограду оплели

Красотами: не ведает лилей

Подобных нашим Иллис, но едва ли

не милей

Синь куколей в пшенице; их лазурь

Не для роскошных италийских лоз,

Примета будущих осенних бурь

Для ласточек; предшественницам гроз

Пора на юг, а трепетный призыв

Малиновки в Аркадии – немыслимый

подрыв

Основ, но если бы запел тростник

Вдоль Темзы, он элегией своей

Сирингу тронул бы, ее двойник,

А диадемы здешних орхидей

Для Кифереи, пусть она сама

Не знает сих гирлянд пчелиных; здесь,

где без ярма

Бык на лугу, где вечер, не скупясь,

Наполнить мог бы чашечку цветка

Росою дважды, где, не торопясь,

Идет пастух, попутчик мотылька,

Овец проведать, а в кустах густых

При звездах темная листва вся в брызгах

золотых

От поцелуев; кажется, сама

Даная целовала лепестки

Цветов, когда благоуханна тьма,

И тронул их близ дремлющей реки

Меркурий крылышками легких ног,

И гнетом солнц ночных своих не сломлен

черенок

Тончайший, паутинка в серебре

Арахны; пусть в кладбищенском цвету

Не вспомнить невозможно на заре

Того, кого так чтил я, но мечту

Божественнее заросли таят:

О Геликоне с фавнами, о заводях наяд,

О Темпе, где никто не ходит, где

Лежит он, и в его кудрях кудель

Лесная, а в струящейся воде

Его черты; зеркальная купель

Бессмертия, в которой цел Нарцисс,

Очаровательный двойник прекрасной

Салмацис,

Не юноша, не дева; заодно

Тот и другая; этих двух огней

Слиянье тайно воспламенено

Обоими; пылает в нем и в ней

Убитая в своем двойном огне

Любовь; и нимфам видится сквозь листья

при луне

Печальный Наксос; Ариадна там

Тоскуя, машет все еще платком

Багряным; уплывает по волнам