На хо́лмах мрака пелена.
Взойди, Владычица луны!
Взойди на Геликона пик.
Коль милого увидишь лик,
Сандальи, кои багряны́,
И кудри темные, и посох,
И козью шкуру, что на нем,
Скажи, что жду в вечерних росах
Под тусклым гаснущим лучом.
С росой упала ночи тьма,
В Аркадьи птичья трель не льется,
Сатиры в лес бегут с холма,
Нарциссы клонит вниз дрема́,
Они закрылись, как дома́;
Ко мне любимый не вернется.
Ты лжив, ущербный лик луны!
Где ж милый ныне, где же он,
Где посох, алых губ бутон,
Сандальи, кои багряны́?
Шатер почто рассеребрен?
Откуда мгла плывет? Грущу я:
Теперь уж твой Эндимион,
Чьи губы – сласть для поцелуя!
Хармид[43]
I
Грек, из Сицилии к родной Элладе
Он фиги и вино с собою вез,
И на его каштановые пряди
Ложилась пена; он взошел на нос
Своей галеры и сквозь ветр и волны
Смотрел вперед, в ночную даль, задумчивости
полный.
В лучах рассвета вспыхнуло копье
На фоне неба штрихом золотистым,
И кормчий судно повернул свое;
Был парус поднят; снасти рвал со свистом
Норд-вест, на моряков обрушив гнев,
Блуждало судно, а гребцы тянули свой напев.
В виду Коринфа, где холмы, долины,
В песчаной бухте стали на причал.
Со щек стряхнул он пену и маслиной
Свои младые кудри увенчал,
Натерся и надел хитон небедный,
Затем – сандалии свои, что на подошве
медной;
В лоснящейся хламиде, что купил
На сиракузской пристани шумливой,
И коей тирский пурпур взор слепил
И вышивка змеилась прихотливо,
Ступил на брег и, справясь о пути,
Он в серебристый лес вошел, а день померк почти,
Сплетая в небе облака клубками;
На холм поднявшись, под священный кров
Вошел он тихо, затерявшись в храме
Среди толпы и занятых жрецов,
И, в полутьме, смотрел, как пастырь юный
Приносит в жертву первенца овечки белорунной,
Как в пламя сыпал соль, как посох свой
Повесил там же (не во славу Той ли,
Что не позволит, дабы хищник злой
Свирепствовал на пастбище иль в стойле?),
Как пели девы чистым гласом, и
Все к алтарю несли дары смиренные свои
Сосуд, молочной пеной окаймленный;
Простую ткань, где вывела игла
Псов на охоте; соты, увлажненны
Златою влагой, коя с них текла;
Промасленную шкуру, что так часто
Борцам потребна; и еще лесной кабан клыкастый
У Артемиды грозной был отнят
Афине в дар со шкурою богатой
Пятнистого оленя, час назад
Еще скакавшего; воззвал глашатай –
Пошли на выход друг за другом вслед,
И каждый радовался грек, что совершен обет.
Стал факелы гасить священник старый,
И лишь единый, как рубин, горел
В пустынной нише; стройный звон кифары,
Ветрами заглушен, вдали слабел;
Все шли домой средь праздничного гама,
И медные врата закрыл силач, служитель храма.
Пришелец замер, слыша без труда,
Как на пол каплями вино лилося,
Как пали лепестки с венков, когда
Ворвался бриз и прошумел в наосе;
Он был как будто в странной грезе сна,
Когда в отверстье наверху явила лик луна,
Заливши светом мраморные плиты;
Тогда покинул свой укров храбрец;
Вот кедровые створки им открыты,
Он страшный образ видит наконец:
Чудовищный Грифон глядит с презреньем
Со шлема; длинное копье грозит ему пронзеньем,
Вспылав огнем; Горгоны голова
Выкатывает очи, вся стальная,
Зашевелились змеи, и крива
Бескровных губ усмешка ледяная
В бессильной страсти, и незрячий взор
Вспугнул сову, дремавшую над нею с давних пор.
Рыбак, что плыл в челне у мыса Суний,
Когда он на тунца раскинул сеть,
Услышал топот лошадей-летуний,
Как будто волны попирала медь;
Раздвинув полог ночи, вихрь нагрянул,
Ударив по челну; рыбак с молитвою отпрянул.
В развратниках задор греховный сник,
Об оргиях своих забыли даже,
Решив, что слышали Дианы крик;
Чернобородые ночные стражи
Поспешно за щиты свои взялись
И, с парапета свесившись, глядели мрачно
вниз.
Вкруг храма гул; и мраморные боги,
Числом двенадцать, дрогнули тотчас;
Стонал эфир, поддавшийся тревоге,
И Посейдон своим трезубцем тряс;
На фризе кони ржали в исступленьи,
И гулкий топот страшных ног все оглашал
ступени.
А он стоял с раскрытым ртом, в поту,
Готовый жизнью расплатиться ныне
За девственность безжалостную ту,
За строгость целомудренной богини,
Дабы увидеть, страстью возгоря,
То, что увидел пастырь, сын троянского
царя.
Он к смерти был готов! Но вот, всё тихо,
На фризе кони перестали ржать.
Плащ отстегнув, его отбросил лихо,
Со лба откинул слипшуюся прядь.
Кто знал в любви отчаянье такое?
Афину тронул, подойдя, дрожащею рукою,
Доспехи снял с нее, хитон совлек,
Грудь обнажил, что из кости слоновой,
И, пеплос опустив, увидеть смог
Ту тайну тайн для зрения земного,
Что прятала Тритония сама:
Бока, округлость пышных чресл и снежных
два холма.
Все те, кто не изведал страсти грешной,
Вы лучше не читайте песнь мою,
Она ваш покоробит слух, конечно,
Придясь не по нутру, ведь я пою
Для тех, кого не вгонят в стыд излишки,
Кто с пылким Эросом давно знаком
не понаслышке.
По статуе глазами не водил,
В пространство узкое направил взгляды,
Едва ли свой удерживая пыл;
И, полный предвкушения услады,
К устам приник, объятия раскрыв,
И страстно прянув на нее, не мог сдержать
порыв.
Подобных прежде не было свиданий:
Шепча словечки сладостных утех,
Он целовал ей ноги, бедра, длани,
Лаская плоть, запретную для всех;
В безмерной страсти, не приставшей людям,
Он жарким сердцем приникал к ее холодным
грудям.
Казалось, нумидийская орда
Метала дроты в мозг его безумный,
Как струны, нервы напряглись тогда
В пульсации неистовой; бездумно
Губами льнул, от сладкой боли млел,
Покуда жаворонок вдруг на утре не пропел.
Кто не заметит проблеска дневного
В алькове за завесой плотных штор,
Кто восстает от тела дорогого
С понурым видом, хмуря тусклый взор,
Тому, как я ни пой, всё выйдет бледно –
Как напоследок он лобзал кумир свой
заповедный.
Луну кристальный обод обомкнул,
В том моряки провидят кару божью;
Померкли звезды, луч зари блеснул;
На пурпурном востоке с легкой дрожью
Рассвет повеял на крылах своих,
Покинул темный строгий храм любовник
в этот миг.
По склону вниз, не разобрав дороги,
Сбежал; пещера Пана перед ним,
И слышно, как храпит там козлоногий;
Тут по холму, по зарослям сплошным
Оленем юным прянул в глубь дубравы,
