Где высились стволы олив, как город,

величавы.

Нашел ручей, что с детства был знаком,

Где он в пылу мальчишеских веселий

За чомгою гонялся иль нырком,

Иль бойко ставил сети на форелей;

Здесь, задыхаясь, лег он в камыше

И ожидал прихода дня с тревогой на душе.

На травах лежа, то в зеркальный глянец

Воды прохладной руку окунал,

И на щеках его играл румянец

От утра свежести; то расправлял

Запутанную прядь, то одиноко

С улыбкою во власти дум глядел на гладь

потока.

Уже пастух в накидке шерстяной

С ветвистым посохом побрел к загону,

И дым клубами из трубы печной

Над спелой рожью плыл по небосклону;

Раздался песий лай, и чистотел

Под тяжкой поступью скота печально

шелестел.

Когда же косари в рассветной рани

Вошли по пояс в росную капель,

Когда овца заблеяла в тумане

И из куста рванулся коростель,

Тогда-то и открылся дровосекам

Красавец, коего сочли отнюдь не человеком,

А полубогом. Молвил дровосек:

«Да это Гил, ласкающий наяду,

Забыв Геракла средь любовных нег!»

Другой же: «Нашему явился взгляду

Нарцисс, кто сам себе извечно люб,

Кто женщин ценит менее своих пурпурных

губ».

Как подошли поближе, молвил третий:

«То Дионис! Небриду и копье

Оставил он, придя в чащобы эти,

И всех менад, и пиршество свое.

Сторонкой будет пусть у нас дорога:

Недолго смертный проживет, коль видел

тайну бога».

И отступили люди второпях,

Сказали остальным, что, дескать, ныне

Какой-то бог таится в камышах;

И не ходил никто по луговине,

Стук топора не слышался в тот день,

И там нетронутой была дерев масличных

сень.

Один подпасок нес пустые ведра

К ручью и вот отпрянул в тот же миг,

Остановившись, стал он кликать бодро

Разбредшихся товарищей; от них

Ответа не было, и он торопко

С опаской удалился прочь. Внизу пустынной

тропкой

Бежала с фермы девочка, смеясь,

Любовных таинств до сих пор не знала;

Узрела руки белые, дивясь,

Мужскую стать и очи, где играла

Насмешка над невинностью самой;

Понаблюдала и пошла, печальная, домой.

Он слышал шум, что в городских пределах –

То бойкий смех в задористой гурьбе

Мальчишек дивностройных, загорелых,

Что состязались в беге и борьбе;

И колокольцев звяканье услышал –

То утром с овцами валух на злачный берег

вышел.

Плясал комар средь ивовых ветвей,

Трещал кузнечик, скуку нагоняя,

И маслянистой шкуркою своей

Сверкала в ряби крыса водяная;

Порою дятлы выбивали дробь,

И прыгал зяблик, и ползла там черепаха

в топь.

По изумруду трав гуляли косы,

И плыли семена по ветерку,

Над камышами дрозд звонкоголосый

Кружился и, все время начеку,

Ловил стрекоз у глади бирюзовой,

На воду бросив тень; и линь всплывал со дна

речного;

И белки, не заботясь ни о чем,

Резвясь, по буку мчались то и дело;

И звонко серенады над ручьем

Своей подруге коноплянка пела,

Но все это не трогало того,

Кто в сокровенной наготе увидел

божество.

Когда пастух своим рожком призывным

Стал на дорогу кликать робких коз,

И жук навозный гудом заунывным,

Казалось, возвестил начало гроз;

Когда журавль исчез в лесном тумане,

И с неба монотонный дождь закапал,

барабаня

По листьям фиговым, тогда он встал

И вышел из лесу дорогой темной,

Там влажный сад и ферму миновал

И вскоре вышел к пристани укромной,

Сел на галеру, как в былые дни,

И, мокрый парус развернув, отчалили они.

Залив пройдя, в морские вышли дали;

Когда же девять солнц свершили ход,

И девять бледных лун моленьям вняли,

Что к звездам обращает мореход,

Иль нашептали мотылькам полночным

Их дорогой секрет – тогда, дав волю крыльям

мощным,

Слетела к ним огромная сова,

Зловещим глазом судно осветила,

И затрещали доски в нем, едва

Свой крик она ужасный испустила,

Бия крылами; смеркся небосклон,

В испуге Марс бежал, и меч вдел в ножны

Орион;

Как темной маской, набежавшей тучей

Был ясный лик луны тотчас укрыт.

Восстал из вод рогатый шлем могучий,

Копье, что в семь локтей, и круглый щит,

И, в полированных доспехах, вскоре

Сама Паллада вышла вдруг из дрогнувшего

моря!

Пловцам шершавой сеткой штормовой

Власы ее распущенные мнились,

Ступни же – только пеною морской;

И кормчий, увидавший, как вздымились

Бурлящие валы, отдал приказ,

Чтоб против ветра рулевой взял курс на этот раз.

Но он, прелюбодей и беззаконник,

Тот, что святыню осквернить дерзнул,

Сей сладострастный идолопоклонник,

Лишь в грозные глаза ее взглянул,

Смеясь, воскликнул: «Я иду, богиня!»

И в волны кинувшись с кормы, исчез в седой

пучине.

Одна сорвалась яркая звезда,

Один танцор покинул круг небесный;

Паллада же, возмездием горда,

На колесницу став под лязг железный,

Направилась в Афины напрямик,

А где любовник утонул, забулькало в тот миг.

Тряхнуло мачту – «ух!» – сова взлетела,

Помчалась за владычицей вослед.

Велел добавить парус кормчий смелый

И всем поведал, как предвестьем бед

Гигантский призрак реял за кормою;

Как ласточка, летел корабль пучиной

штормовою.

Хармид не упомянут был никем,

Решили: в чем-то перешел он меру,

Достигли Симплегад они затем

И вытащили из воды галеру,

Там, подать уплатив на берегу,

Гончарный сбыли свой товар поспешно

на торгу.

II

Тритон, над юношей погибшим сжалясь,

Донес его к отеческой земле,

Над телом нереиды сокрушались,

Расправив кудри, складки на челе,

И разомкнули руки, умастили

И зимородка «баю-бай» пропеть ему просили.

Неподалеку от афинских стен

Вздымился вал на лучезарном море,

И проступил на белых сгустках пен

Чудесный образ в радужном узоре;

И тут же с белой гривою бурун

На берег вынес юношу, как удалой скакун.

Там, где Колон уходит к морю долом,

Просторная лужайка есть одна,

Она знакома кроликам и пчелам

Гиметским; целый день здесь дотемна

Резвятся фавны, и нет звука резче,

Чем звонкий голос пастухов, напевы их

и речи.

Охотнику сквозь колкий лабиринт,

Что выплели древес окрестных кроны,

Является порою Гиацинт,

Метающий свой диск посеребрённый,

Потупив взор, ловец отступит прочь,

Не смея затрубить в рожок; как только минет

ночь,

Сюда бегут дриады-недотроги,

Играют в мяч, забравшись в тростники,

И ими Пан обманут козлоногий;

Когда ж они распустят пояски,

Боятся, что из волн тотчас восстанет

Синебородый Посейдон и в море их утянет.