Над входом в грот, узоры наведя,

Навис ракитник, желтоколокольчат;

Волна на гладком пляже, вспять идя,

След чертит на песке, ведь так не хочет,

Чтоб слишком скоро позабыл о ней

Тростник прибрежный, друг ее пленительных

затей.

Но место узко: бабочка могла бы

Там с каждого цветка собрать весь мед

И до полудня, но насытить слабо

Себя при этом; коль моряк придет

Нарвать цветов, дабы, сплетя гирлянду,

Украсить корабельный нос, порадовав

команду, —

Лужок оставит голым и пустым,

Великолепия не станет просто;

Нарциссы лишь, нетронутые им,

Пребудут как серебряные звезды

В нескошенной траве и там, и тут

И ятаганом крошечным вослед ему махнут.

Сюда и вынесла волна героя,

Довольная повинностью такой,

Здесь уложила у черты прибоя,

Где свеж и золотист песок морской,

И, как любовница, то так, то эдак

Уже не пламенную плоть лобзала напоследок.

Морские воды, как огромный гроб,

Навек былое пламя погасили,

Смерть это тело бросила в озноб,

Убивши белизну и алость лилий,

Что, в час, когда бродил по лесу он,

Вели друг с другом разговор, как звучный

антифон.

Когда сатир и нимфы в час рассветный

Пришли на брег и возле тростников

Узрели труп простершийся и бледный,

Боясь, что это Посейдона ков,

Как блики солнца на лесной поляне,

Дриады побежали прочь, рассеявшись

в тумане.

Одна лишь страшным не сочла отнюдь

Попасть в объятия царя морского,

И пусть он страстью ей тиранит грудь,

Лукаво шепчет ласковое слово,

И хитростью свою приблизив цель,

Ее сокровище возьмет, сломивши

цитадель, —

Сие грехом не мыслила нимало.

Легла с ним рядом, жаждой воспылав,

Звала его, власы ему трепала,

Ко рту его с лобзаньями припав,

Боясь, что не проснется иль проснется

И, вперекор ее любви, назад к себе

вернется.

Вновь подступала, день весь напролет

С ним забавлялась, что с игрушкой новой,

То песнь споет, то за руку возьмет,

А он-то, непреклонный и суровый,

Не посягнет на девство – уж три дня,

Как в царстве Прозерпины он и чужд любви

огня.

Что святотатец он, не знала нимфа,

Вскричала: «Он проснется, в этот час

Свой щит пурпурный на врата Коринфа

Повесит солнце, уходя от нас;

Он спит, но то уловка, дабы вскоре

Сильней мне голову вскружить в пещере

темной, в море,

Где не достанет сетью рыболов;

Тритон уже трубит в свой рог гигантский;

Для нас готовы снизки жемчугов,

И плети водоросли океанской

Увьют столбы на свадебном одре,

Кораллы увенчают нас в пенистом серебре;

На трон жемчужный сядем; голубея,

Волна, как полог, скроет наш чертог,

И будут виться водяные змеи

В доспехах аметистовых у ног,

И мы бы в торжестве своем смотрели,

Как над разбитым кораблем проносятся

форели;

И будут алы плавники у них,

А выпуклые глазки – золотисты,

Прозрачной будет даль глубин морских,

Покажется дельфин нам серебристый,

На скалах гальционы запоют,

На пастбище старик Протей своих погонит чуд.

И нам опаловые анемоны

Лазоревой помашут бахромой;

На дне ж, где рыб пятнистых легионы

Снуют меж рей и сломанной кормой

Галеры, в бездне сгинувшей коварной,

Рой пузырьков покроет нас завесою

янтарной».

Когда же солнце, словно Бог Войны,

С блестящим стягом в медный дом свой

скрылось,

И на лугах небесной вышины

Звезда вслед за звездою появилась,

Тогда ей стало страшно наконец:

Устами на ее уста не отвечал юнец.

И возрыдала: «Пробудись же, юный,

Луна осеребрила лес густой,

Холодная волна покрыла дюны,

И жабьим воплям вторит козодой,

Нетопыри покинули пещеры,

Поджарый бурый горностай в траве крадется

серой.

Но коль ты бог, то скромничать тебе ль?

Мне шепчут камыши, что здесь однажды,

С дриадой в травы легши как в постель,

Любил ее красавец, полный жажды,

Когда ж их наслажденьям был предел,

Вспорхнув на крыльях золотых, он к солнцу

улетел.

Не скромничай, чу! лавра шелестенье

Под поцелуем Феба; ель – вон там,

Чьи сестры могут рассказать в волненье

О похитителе Борее нам

У ближнего холма, а в чаще леса

За серым тополем узришь насмешника

Гермеса.

С ревнивыми наядами дружу,

И мне пастух румяный утром ранним

Плоды приносит, чтит как госпожу,

Моля, чтоб с целомудренным гнушаньем

Простилась я; намедни мне принес

Голубку с оперением как ирис; цвета роз

У птицы ножки; со сноровкой вора

Он семь яиц пятнистых – так жесток! –

Украл у бедной с ветки сикомора

В рассветный час, когда ее дружок

Летал за ягодами можжевела,

Ее любимыми; с осой, кружащей то и дело

У винограда гроздей голубых,

Его сравню, так мальчик досаждает

И неуклонно жаждет губ моих;

В глазах такая чистота сияет,

Что Артемиду я б забыть могла:

Для поцелуев создан рот, краса его светла;

Лоб как луна, всходящая в эфире,

Как полумесяцы холмы бровей;

И в роще мирта жаркой ночью в Тире

Не будет мужа краше и милей

Для Кифереи, чем пастух, чьи щеки

Лишь первым пухом поросли; он крепкий,

ясноокий,

И он богат: отборные стада

Овец в его угодиях привольных

И в крынках творога полно всегда;

Медовый клевер на полях раздольных

Колышется как море; закрома

Полны, и на цевнице он искусен

превесьма,

Но мне не мил; тебе б любовь дарила,

Когда бы только пожелал взамен

Лишить меня невинности постылой.

Ты как цветок расцвел средь пышных пен

Валов Эгейских, ты звезда ночная

Над океаном, что блестит, планеты отражая.

Я знала о тебе еще порой,

Когда мой ствол налился соком юным,

Бегущим под древесною корой,

И тысячи цветов, подобных лунам,

Каким рассвет не страшен, расцвели,

Смеясь над ночью, и когда напевы завели

Дрозды, пугая белок в тайных норах;

Когда покрыл тропу кукушкин цвет,

И чувственный экстаз родился в порах

Моей листвы, и, как любовный бред,

Во мшистых жилках кровь взыграла сочно,

И ветры страсти потрясли весь ствол мой

непорочный.

И олененок в пору первых звезд

Свой влажный нос совал в мой кров

нередко,

И для своей супруги бойкий дрозд

Свил гнездышко под самой верхней

веткой,

И пел вьюрок, мой прут облюбовав,

И прогибался тот под ним, листочки

растеряв;

С Амариллидой возлежал прекрасной

Аттический пастух в моей тени,

Вокруг ствола гонялся Дафнис страстный

За боязливой девой; западни

Не миновала та, едва почуяв,

Как жарко дышит в спину ей, как жаждет

поцелуев.