Последуй же за мною в мой приют,

Где жимолость навес сплетает скромный,

Тебя любовные утехи ждут,

Нам освятит их мирт пафосский томный;

В зеленом и прохладном тайнике,

На самом дне, есть водоем, на этом озерке

Ютятся птицы, пчелы роем кружат;

Кувшинки флотом крошечным плывут,

Их лепестки им парусами служат,

Как кормчие, стрекозы их ведут

Подобно лодочкам – будь страх неведом,

От целомудренной волны беги за мною

следом

В край для любовников таких, как мы:

Где с отроком любезным Киферея

Сплелась в объятьях; где завесы тьмы

Луна рассеет, страстью пламенея

К Эндимиону; о, оставь испуг,

Пантерою Диана к нам не прокрадется,

друг.

Захочешь, в бездне скроемся соленой,

И вал неистовый позволит нам

Под куполом прозрачным Посейдона

Бродить по сокровенным глубинам,

Глядеть на чудищ неуклюжих, странных,

На пилоносов резкий вскок из логов их

песчаных.

Коль госпожа моя застанет нас,

То миловать, поверь, меня не станет,

Рогатину отложит и тотчас

Согнет свой лук, и тетиву натянет,

Пернатую стрелу в меня метнет;

Я чувствую: она близка! Здесь рыщет,

к нам идет –

Мне слышатся шаги! Проснись скорее,

Не увалень же ты в любви! Ее

Вина дай хоть глоток мне, ибо ею

Несчастное мне скрасишь бытие;

Нектар вкушают божества в истоме;

Еще успеем скрыться мы в твоем лазурном

доме».

Едва договорила, дерева

Прониклись дрожью, чуя близость бога,

Покорствуя, раздвинулась листва,

И море отползло назад; гул рога,

Лай гончих псов раздался, и стрела

Подобно молнии эфир над брегом рассекла.

Меж двух грудей налитых точно гроздья

В молочный сад внезапно ворвалась

Нежданная, убийственная гостья

И проторяла путь себе, стремясь

Дорогой алою в обитель сердца,

И для крылатой смерти вмиг была открыта

дверца.

Оплакивая тающую жизнь,

Дриада пала юноше на тело,

И девственность кляла средь укоризн,

И о восторгах канувших скорбела,

О негах, что постигнуть не смогла;

Малиновой капелью жизнь из плоти

истекла.

Как было грустно слышать эти пени

И видеть черной смерти торжество

Над той, кто не познала наслаждений,

Восторгов страсти, таинства того,

Без коего нам жизнь не будет раем,

Вкусив которое, себя на ад мы обрекаем!

Царица Кипра, с радостью в душе

Насытившись любовными страстями

С Адонисом в аркадском шалаше,

Вела возок, влекомый голубями,

В свой Пафос возвращалась чрез простор

Под станом утренних светил, над цепью

темных гор

И снизилась при виде странной пары.

Там услыхала ореады крик,

Напоминавший музыку кифары

Каденцией чудесной, в этот миг

Ослабить крылья голубям велела;

Когда же на берег сошла, то мертвых двух

узрела.

Как ежели садовник-ротозей

Заслушается трелью соловьиной,

Задев косой небрежною своей

Прекрасной розы стебелек невинный –

Погибнет распустившийся цветок,

Смешавшись с прахом; иль когда выводят

на лужок

Отару пастухи, один, неловок,

Глядишь, пятой нарцисса два подмял,

Приют любимый божиих коровок,

Где мотылек гордыню забывал, —

Под грузом гибнут венчики златые,

Ведь разрушенья не для них жестокие такие;

Иль ежели школяр, от книг устав,

Бежит к пруду среди мурав красивых,

И там сорвавши несколько купав,

Натешится и бросит, позабыв их,

И прочь идет, а солнце губит их –

Вот так же и любовников сгубили молодых.

Венера плакала: «Ах! Артемида

Свершила это зло и с нею та

Владычица, у коей щит – эгида,

Что охраняет, девственно чиста,

Афинский холм; ах! двое, что любили,

Быв нелюбимыми, теперь обречены

могиле».

Как ношу, что безмерно дорога,

В возок обоих уложила сразу

(Белела шея, точно жемчуга,

И, как на гобелене, дивном глазу,

Пульсировала жилка там, а грудь

Вздымалась лильей, что зефир посмеет

шевельнуть).

Расправив крылья, голуби послушно

В лучах рассвета поднялись в полет,

Как облако, тот караван воздушный

Летел над бездною Эгейских вод,

Лишь песня доносилась чрез высоты:

Таммуза страстно призывал в ночных

молитвах кто-то.

Как стали опускаться не спеша

На мраморную лестницу, что в море

Нисходит прямо, дрогнула душа,

Губ лепестки затрепетали в горе;

И как же тут Венере не скорбеть:

Красавицу еще одну ей в свите не узреть!

На кедре слугам вырезать велела

Историю причудливую их;

Там в этом гробе погребли два тела,

Где скрыла небо сень олив густых

На низких холмах Пафоса, где фавны

Резвятся в полдень, соловей поет в тиши

дубравной.

Не стали пчелы подчиняться ей

И крошечным копьем нарцисс язвили,

Олень, перескочив через ручей,

Вспугнул дроздов, что в чаще гнезда свили,

И ящерки скользили на камнях

В приюте том, где под травой был упокоен прах.

Как день ушел, Венера над гробницей,

При факелах колени преклоня,

Воззвала к Коре, сумрачной царице,

Моля, чтоб красота, и Смерть пленя,

Наградой стала для ее Плутона

И чтоб их сохранилась страсть там, за чертой

Харона.

III

Безлунный Ахерон – печальный край,

Далекий от земли и чуждый свету,

Луга цветами здесь не красит май

И на ветвях весенних почек нету,

Не тяготят их никогда плоды,

Не любят коноплянки здесь и не поют дрозды.

Там, у летейских тусклых вод, скучая,

Хармид, печальный юноша, лежал,

Устало асфодели обрывая,

Цветов последних скудный дол лишал

И их бросал в поток, что цвета ночи,

За венчиками наблюдал, всё как во сне,

и очи

Вперял бездумно в глубь стеклянных вод;

Сквозь чернь волос являлось отраженье

Его лица; тень показалась вот

На зеркале, и вдруг прикосновенье

Прекрасной ручки, губы теплотой,

Неведомой для этих мест, дышали

над щекой.

Он обернулся и узрел дриаду:

Нет ни души, и лишь она одна;

И на ее устах открылась взгляду

Та роза, что в пыланьях рождена,

Тогда ей шею он обвил в лобзанье

И грудей трепет ощутил, и жаркое

дыханье.

Всю страсть свою вложил он в поцелуй,

Невинностью платила дева другу,

От члена к члену жгучим током струй

Переливалась нега; брось потугу,

Свирель моя, их пыл не славословь,

Довольно будет и того: Эрот ликует вновь!

О смелая поэзия, недаром

Ты вновь поешь о страсти! Но крыла

Сложи, не пой и, дерзостным Икаром,

Не трогай струн, пока не испила

Источника с парнасского утеса,

Не извлекла пера Сафо из бездны вод

Лесбоса!

Довольно и того, что тот, кто жил

Одним грехом, позором заклейменный,