Его своими ножницами, Парки,

Вы пред вратами Вечности слабы,

Труба звенит под сводом горней арки,

Чтоб злая сущность, темна и тиха,

Ушла во тьму, где с ней – лишь Бог

да хладный след греха.

Всего страшней – кровавых оргий мать!

В рельефном мраморе с улыбкой греки

Идут в расцвете силы умирать

На древнем архитраве в глиптотеке –

Не отразят Эгинские моря

Их красоты; так в серости вся наша жизнь

зазря

Пройдет – без идеалов; так, ярка

В ночи, звезда пылает; торжествуя,

Но день убьет ее; а зов рожка

Едва ль сподвигнет к пенью пыль немую,

Чем некогда Мадзини был. Ну что ж,

Италия! Ниобой ты над камнем слезы льешь,

Какой же Пасхе пробудить сынов

Ее, что хоть не Боги – но страдали,

Кому же сдернуть савана покров

И видеть их – кого узреть призвали,

Как катится валун от склепа прочь,

И розы ран их целовать, стремясь тебе

помочь,

Италия! Родная наша мать

Святее и честней, чем все народы;

Когда у Аспромонте вышла рать

И калабриец за твою свободу

В сей век, когда Господь отдан в заклад,

Блаженно принял смерть свою! Но мы

сквозь жар и хлад

Глядим, как избиенье терпит Честь,

Как Милосердью сковывают ноги,

Как Бедность норовит к нам в дом залезть,

Ножом детей встречая на пороге,

И мы молчим – злосчастные мужи,

Наследства недостойные! Но где перо,

скажи,

Честно́го Мильтона? Где вострый меч,

Что искромсал хозяина? Так годы

Лишились вожака. И не извлечь

Ни слова из беззвучного трипода:

Едва живую мать терзает спазм

Рожденья проклятых детей: и наш

энтузиазм

Уродов сотворил: сестра Свобод,

Анархия; чудовище Разврата,

Что золото у Воли умыкнет;

Вот Безразличие – оно чревато

Братоубийством; Зависть – скользкий гад,

Что ядом жалит там себя; и Скаредности

хлад;

Ее вершина – Алчность до монет,

Что человека с хрустом пожирает

Под скрип колес; и сеятель пожнет

То жито, что его и убивает,

Как видим часто в Англии, где след

Былой Красы давно исчез в проулках,

полных бед.

Все, что не тронул Кромвель, отдано

Червям и сорнякам, лишь бьют сполохи

Ветров и вьюг, где все обновлено

Рукой безумцев: худший тлен эпохи

Руину свежей краскою зальет,

Вандалы новые спасут от благотворных вод.

Искусство где, что на линкольнский хор

Высокий звало ангельские трубы?

Здесь мраморной гармонии простор

Пропитан сладкой песней – той,

что губы

Извлечь могли из тростника, но где

Рука, сгибавшая легко терновник в арки те,

Что в Саутвелле церковь оплели

И дом любителя долинных лилий?

Вновь солнце над пределами земли

Встает для нас; сезоны расстелили

Живой зелено-серый гобелен

Незыблемых вкруг нас холмов; но вместо

Духа – тлен.

Возможно, к лучшему так жребий пал,

Ведь Тирания – королева блуда –

Ей Каин, брат ее, супругом стал,

И с ней жила Чума; во тьме отсюда

Предательским путем она брела;

И пусть гола пустыня, но зато душа цела!

Для братства же Гармония проста,

Житью на свежем воздухе подобна:

Свободен муж, и женщина чиста;

И наши души вознести способна,

Как Аньоло творенье, где ведет

Ослепшая Сивилла свой подсчет людских

невзгод;

Как Тициана дев пресветлый ряд,

Достойных белой лилии столь сладкой;

Как Моны Лизы странно-милый взгляд; –

Ах! Наша жизнь величественней гладкой

Фигуры на картинке расписной,

И Бог – мы видим – среди нас!

Но греческий покой

Так страсть низводит к мраморным чертам

Танцоров молодых, чьи взгляды смело

Скользят, беря в кольцо Афины храм,

Ее восславив царственное тело

И строгую гармонию идей,

Что в человеке вечный бой ведет с начала дней,

С объятий материнских – до креста,

Что мы способны победить могилы

Всесильный зов и хриплые уста

Манящего соблазна; Грех уныло

Уйдет, стыдясь измен и прочих бед,

И Страсть на окна Похоти не взглянет

напослед.

Соединив и души, и тела

Со всем, что существует не напрасно,

В единый ритм пульсация легла

В мозгу и в сердце с каждой жилкой

красной,

Душа чистейшая взошла на трон,

От внешних бурь ограждена стеной со всех

сторон;

С покойной беспристрастностью гляди,

Как бьются силы, наблюдай устало,

Как цепь причин свивает впереди

Все сущности в единое начало,

Что надо всем царит, и чья легка

Забава, сладость, похвала! то – твердая рука

Великой вездесущей Жизни, в ком

Нашел бы интеллект рациональный

Себя в огне страстей и целиком

Отдал бы разум вспышке изначальной,

И с ней себя в одно соединил

Тем волшебством, что в сути звезд

и планетарных сил

Октавой сладкозвучнейших тонов,

Тончайшей интонацией летело

Меж концентричных сфер, чтоб к Богу вновь

Вернуться обновленным во пределы,

Где власть его незыблема досель –

Вот мы чего могли б достичь, вот истинная

цель!

Ах, легче было – коль Земля юна –

Людские жизни сберегать от гнили,

Из наших губ иная песнь слышна,

Чело свои же руки осквернили;

Волнения вкусили – лишены,

Скитальцы горькие, своей наследственной

страны.

Исчезли красота и цвет вещей,

Несчастнейшими стали мы, и каждый

Чужую прожил жизнь взамен своей,

Чтоб к вящей пользе растоптать однажды

Все, для чего живем – чтоб средь небес

Душа и тело вновь сплелись в гармонию

чудес.

Мы свой приют покинули, придя

К Голгофе, новых жаждая увечий,

И созерцаем, в зеркало глядя,

Зарезавший себя род человечий,

И молча познаём издалека,

Какой фантом смогла призвать кровавая рука.

Смятенные уста! В шипах чело!

О, чаша всех печалей на планете!

Тебя не любящим на пользу шло

Твое страдание во мгле столетий,

В тщете нам было знать не суждено:

Свои мы ранили сердца, пронзив твое одно.

Мы – сеятели, мы – и семена;

Мы – ночь, пред коей все лампады

тленны;

Мы – пика, кровью ран обагрена;

Предавшие уста; объект измены;

Молчанье бездн; застывшие шаги

Светил; мы – мира господа, и мы – свои

враги.

Исходной силы это ли финал,

Что, изменяясь, суть свою хранила

От дня, когда незрячий Хаос пал,

Чрез океаны, скалы и горнила

До высших солнц, чей зачинался бег,

Когда вдруг звездный хор пропел то Слово —

Человек!

Нет, нет, пока распяты мы на Нем,

Под звуки капель пота кровяного

Ослабьте гвозди, знаю: мы сойдем,

Долой стигматы – будем целы снова,

С иссопом кнут ненужен и жесток;

Что человечно, Богу что подобно – то есть

Бог.

От весны до зимы[63]