Одним огнем гореть, и пред судьбой

Колена не склонив в изнеможенье

Пустом, подумать – темной ворожбой

Едва ли злой алхимии ученье

Поможет мне! Медеи ли отвар

Несчастной плоти тварный мир навек отдаст

мне в дар?

Минором кончен музыки полет,

Сестра ему, увы, не вторит боле;

Смолкает стон – незавершенных нот

Песнь лебединая; наследник боли,

Безмолвный Мемнон, очи я открыл,

Но нет ни отблесков, ни нот от сгинувших

светил.

Смолящий факел, скрипы половиц,

Щепотка праха, скрыта узкой урной,

Родное XAIPE греческих гробниц –

Они ль не ближе мне возврата в бурный

Давнишний мой прерывистый недуг,

Ухода навсегда в пещер беззвучных горький

круг?

Не зря, в венце из маков божество,

Над страждущим склонившись у постели,

Лишь говорит о сне, не дав его –

Ведь жезл опустошен; на самом деле,

Излишне смерть груба, чтоб дать ответ,

И в философии раскрыть единственный

секрет.

Любовь! прекрасное безумье, чья

Монаршья наркотическая сила

Отравит душу сладостью! – И я

Бежал от страсти, что меня губила,

Но в памяти вовеки не умрет

Надменных греческих бровей сверкающий

разлет,

Так молодость мою на краткий срок

Окутавших разгульности хламидой,

Что и разумной Истины упрек

Казался ревностью; – ты Артемиды,

Охотница, смертельней и точней!

Другую жертву отыщи! Ведь счастья этих дней

Отведать мне пришлось – сполна, сполна! –

Любовь меняет курс, одернув снасти,

Держась тех берегов, где бьет волна,

Где обращен я в пыль ударом страсти,

И не покину эти берега.

Довольно! Жизнь моя теперь бесплодна

и строга.

Бесплодна – эти руки никогда,

Спустившись в сад сквозь зелень

винограда,

Не поднесут моей душе плода;

И голове другой сей нимб – награда,

Ведь я – для той, не люб которой всяк,

Для той, что носит на своей груди Горгоны

знак.

И пусть Венерой обнят милый паж –

Целует губы, волосы и плечи;

И пусть копье, и сеть, любовный раж –

Торопится Адонис к горькой встрече;

Меня же чарам сим не приманить,

Пусть даже цитадель ее я смог бы захватить.

Хотя б я был на Иде пастушок,

Смотрящий весело, как тучка мчится

Над Тенедосом – к Трое, на восток;

Предвидящий, что явится царица,

Чья красота превыше всех похвал; –

Елене новой я дарить то яблоко б не стал.

Явись, Афина, в дымке золотой!

Коль песнь мои уста не явят миру,

Вдохни хоть жизнь в меня: лик славный твой

Я не воспел, отдав и меч, и лиру,

Как в Марафоне бившийся Эсхил –

За Мильтонову Англию я голову сложил!

И не могу под Портик я шагнуть

И жить без страсти, страхом

не изранен,

Иль выбрать мудрого покоя путь,

Как нас учил великий афинянин –

Уверенный и цельный человек

Не склонит голову, узрев иллюзий тщетных

бег.

Мудры уста, безоблачно чело;

Глаза, что зрили в космосе глубины –

В Колоносе скучают; низошло

На Ум затмение, и Мнемозина

Бездетна; тьму соткал ее полет:

Афины мудрая сова пути в ней не найдет.

Не силою премудрости земной,

Но ворожбой неведомой и тленной

Раскручивает Клио под луной

Свои цветные чудо-гобелены

Для столь же цепких глаз; читал не раз

Я в свитках Полигимнии эпический рассказ,

Как Азия армады персиян

На город малый слала: золотая

Кольчуга, и в каменьях ятаган,

Щит бел, а гребень ал – врагов сметая,

Как деревца, Мидиец проходил

По брегу Артемизия, достигнув Фермопил

В ущелье узком, меж высоких скал,

Невдалеке от пенного прибоя

Там львят беспечный выводок играл!

Встал, пораженный смелостью такою,

Разбил шатры – был берег чист и гол –

И в изумлении два дня стоял, затем прошел

Через в горах затерянный проход

В долину, вероломно истребляя

Надежду Спарты, что считал Эврот

Своей короной; шел, еще не зная,

Что на него расставят боги сеть

У бухты Саламинской; всё, строкам пора

тускнеть,

Мне греческий их метр уже постыл,

В наш совершенный век его некстати

Любить; как солнца диск вдруг осветил

Полуденных теней слепые рати,

Не знавших прежде солнца – так

точь-в-точь

От глаз обманутых моих летят виденья

прочь.

Простая жизнь без алчной кутерьмы –

Вот Мудрость; звуки горнов променяли

Вы, Хелвеллина дикие холмы,

На чистые ручьи и каменные дали;

Но где же Разум образцовый взять,

Что б век свой в робкие уста сумел

поцеловать!

О лавры Ридала! Но где же он –

Тот, чье чело покрыл венок? Летели

Чьи дни, в благом величье без корон,

Сквозь низкое бытье к великой цели,

Где долг и страсть слились, что было сил!

Законам высшим угодив, он Мудрости

вкусил:

Подменышам Ученья, нам знаком

Девиз любой из школ Афин – все зная,

Ни одному не следуя, мечом

Языческую гидру разрубая, —

Сточили славный меч, но кто сейчас

Вершины смерит древние, почтенно

поклонясь?

Увы, один – из всех, кого я знал! –

Италии последний сын любимый

Во славу Божью жизнь свою отдал,

Его останки мрамором хранимы.

О башня Джотто, береги его

Ты, града лилий лилия! И пусть ни одного

Не дует над могилой ветерка,

И пусть, играя бурным златом, А́рно

Нейдёт из берегов; враг за века

Не смог на Капитолий светозарный

Взойти – покамест Рим был вправду Рим,

Пока невестой гордой шла Свобода рядом

с ним.

И видя это, Тайна в мрачный схрон

Бежала в страхе к старику с ключами;

Бежала с воплем, под печальный звон,

Сносящий в прах державы с их царями,

Как нес орла подбитого эфир;

Так в сердце Рима уходил великий триумвир.

Он сердце Рима ведал, стать холмов;

Он от волчицы львов оплот избавил;

А ныне – мертв, под тем из куполов,

Что Брунеллески в воздухе поставил

Над всем Вальдарно. Мельпомена, ты

Дыханьем будишь в трубах гимн печальной

чистоты!

Пусть френоса трагический надрыв

Сильнее Радости; под небесами

Скорбели Девять, обо всем забыв,

По мастеру, что в римском главном

храме

Дал бледным душам Марафонский свет,

И силой солнца осветил поля, где солнца

нет!

О, башня Джотто, прах его храни!

Младая флорентийка вечерами

Несла цветок волшебный искони

Тьме за валломрозийскими лесами;

Его гробницу мрамор укрывал

И дух его, как вещий зрак, невидимым летал;

Как вещий зрак на высшей из орбит,

Что к дальней грани бурей уносима,

Где Хаос Сотворением разбит

В чудесном звоне крыльев херувима,

В иных неосязаемых мирах,

В безлунной пустоте – и все ж, хоть глина

он и прах,

Не умер он, не трожьте нить судьбы