И холод губ, целующих в Аду.

Камма[57]

К Эллен Терри

Пытливый созерцатель древних ваз,

Фигур на глине, черных или красных,

Богов, богинь, мужей и дев прекрасных,

Проводит с красотой за часом час,

Забыв унылый день; и я не раз

Блаженствовал, разглядывая виды –

Твой стройный стан во храме Артемиды,

Суровый блеск твоих античных глаз.

Сыграй мне лучше нильскую змею,

Пьянившую владык в своем притоне.

Египет! Сцену потряси скорей,

Веди по ней процессию свою.

Мне тошно от надуманных страстей!

Весь мир – твой Акциум, я – твой Антоний!

Пантея[58]

Давай в огонь бросаться из огня,

Тропой восторга рваться к средоточью, —

Бесстрастие – пока не для меня,

И вряд ли ты захочешь летней ночью

В неисчислимый раз искать ответ,

Которого у всех сивилл и не было, и нет.

Ведь ты же видишь: страсть сильнее знаний,

А мудрость – не дорога, а тупик;

Зов юности важнее и желанней,

Чем притчи самых сокровенных книг.

Что пользы размышленьям предаваться:

Сердца даны нам, чтоб любить, уста —

чтоб целоваться.

Трель соловья тебе ли не слышна:

Нет серебристей, нет прозрачней ноты!

Поблекшая от зависти луна

С обидой удаляется в высоты:

Ей песню страсти слышать тяжело,

И множит вкруг себя она туманные гало.

В лилее ищет золотого хлеба

Пчела; каштан роняет лепестки;

Вот – кожа загорелого эфеба

Блестит, омыта влагою реки, —

Ужель не это красоты итоги?

Увы! На щедрость большую едва ль

способны боги.

Никак богам тоски не побороть,

Смотря, как род людской о прошлом плачет:

Он кается, он умерщвляет плоть, —

Все это для богов так мало значит,

Им безразлично – что добро, что грех.

Один и тот же дождь они шлют поровну

на всех.

Как прежде, боги преданы безделью,

Над чашами вина склоняясь там,

Где лотос переплелся с асфоделью,

И в полусне деревьям и цветам

Шепча о том, что защититься нечем

От зла, что выросло в миру и в сердце

человечьем.

Сквозь небеса посмотрят вниз порой,

Туда, где в мире мечется убогом

Коротких жизней мотыльковый рой, —

Затем вернутся к лотосным чертогам:

Там, кроме поцелуев, им даны

В настое маковых семян пурпуровые сны.

Там блещет горним золотом Светило,

Чей пламенник всех выше вознесен,

Покуда полог свой не опустила

Над миром ночь, пока Эндимион

Не ослабел в объятиях Селены:

Бессмертны боги, но порой, как люди,

вожделенны.

Покрыт шафранной пылью каждый след

Юноны, через зелень луговую

Идущей; в это время Ганимед

Вливает нектар в чашу круговую.

Растрепан нежный шелк его кудрей

С тех пор, как мальчика орел восхитил

в эмпирей.

Там, в глубине зеленолистой пущи,

Венера с юным пастухом видна:

Она – как куст шиповника цветущий,

Но нет, еще пунцовее она,

Смеясь меж ласк, под вздохи Салмакиды,

Чьи скрыты в миртовой листве ревнивые

обиды.

Борей не веет в том краю вовек,

Лесам английским ежегодно мстящий;

Не сыплет белым опереньем снег,

Не рдеет молнии зубец блестящий

В ночи, что серебриста и тиха,

Не потревожит стонущих во сладкой тьме

греха.

Герой, летейской влаге не причастный,

Найдет к струям фиалковым пути,

Коль скоро все скитания напрасны,

Собраться с духом можно – и пойти

Испить глоток из глубины бездонной,

И подарить толику сна душе своей бессонной.

Но враг природы нашей, Бог Судьбы,

Твердит, что мы – раскаянья и мрака

Ничтожные и поздние рабы.

Бальзам для нас – в толченых зернах

мака,

Где сочетает темная струя

Любовь и преступление в единстве бытия.

Мы в страсти были чересчур упрямы,

Усталость угасила наш экстаз,

В усталости мы воздвигали храмы,

В усталости молились каждый час,

Но нам внимать – у Неба нет причины.

Миг ослепительной любви, но следом —

час кончины.

Увы! Харонова ладья, спеша,

Не подплывает к пристани безлюдной,

Оболом не расплатится душа

За переправу в мир нагой и скудный,

Бесплодна жертва, ни к чему обет,

Могильный запечатан склеп, надежды

больше нет.

А мы – частицами эфира станем,

Мы устремимся в синеву небес,

Мы встретимся в луче рассвета раннем,

В крови проснувшихся весной древес,

Наш родич – зверь, средь вереска бродящий;

Одним дыханьем полон мир – живой

и преходящий.

Пульсирует Земля, в себе неся

Перемеженье систол и диастол,

Рождение и смерть и всех и вся

Вал Бытия всеобщего сграбастал,

Едины птицы, камни и холмы,

Тот, на кого охотимся, и тот, чья жертва – мы.

От клетки к человеческой средине

Мы движемся взрослеющей чредой;

Богоподобны мы, но только ныне,

А прежде были разве что рудой –

Не знающей ни гордости, ни горя

Дрожащей протоплазмою в студеных недрах

моря.

Златой огонь, владыка наших тел,

Нарциссам разверзающий бутоны,

И свет лилей, что серебристо-бел,

Хотят сойтись, преодолев препоны;

Земле подарит силу наша страсть,

Над царствами природы смерть утрачивает

власть.

Подростка первый поцелуй, впервые

Расцветший гиацинт среди долин;

Мужчины страсть последняя, живые

Последние цветы взносящий крин,

Боящийся своей же стрелки алой,

И стыд в глазах у жениха – все это отсвет

малый

Той тайны, что в тебе, земля, живет.

Для свадьбы – не один жених наряжен.

У лютиков, встречающих восход,

Миг разрешенья страсти столь же важен,

Как и для нас, когда в лесу, вдвоем,

Вбираем жизни полноту и вешний воздух

пьем.

А час придет – нас погребут под тисом;

Но ты воскреснешь, как шиповный куст,

Иль белым возродишься ты нарциссом,

И, вверясь ветру, возжелаешь уст

Его коснуться, – по привычке старой

Наш затрепещет прах, и вновь влюбленной

станем парой.

Забыть былую боль придет пора!

Мы оживем в цветах трепетнолистных,

Как коноплянки, запоем с утра,

Как две змеи в кирасах живописных,

Мелькнем среди могил, иль, словно два

Свирепых тигра, проскользим до логовища

льва

И вступим в битву! Сердце бьется чаще,

Едва представлю то, как оживу

В цветке расцветшем, в ласточке летящей,

Вручу себя природы торжеству;

Когда же осень на листву нагрянет –

Первовладычица Душа последней жертвой

станет.

Не забывай! Мы чувства распахнем

Друг другу; ни кентавры, ни сильваны,

Ни эльфы, что в лесу таятся днем,