А в ночь танцуют посреди поляны, —

В Природу не проникнут глубже нас;

Дарован нам тончайший слух и дан

зорчайший глаз,

Мы видим сны подснежников, и даже

Вольны услышать маргариток рост,

Как бор трепещет серебристой пряжей,

Как, дрогнув сердцем, вспархивает дрозд,

Как созревает клевер медоносный,

Как беркут легким взмахом крыл

пронизывает сосны.

Любви не знавший – не поймет пчелу,

Что льнет к нарциссу, лепестки колебля

И углубляясь в золотую мглу;

Не тронет розу на вершине стебля.

Сверкает зелень юного листа,

Чтоб мог поэт приблизить к ней влюбленные

уста.

Ужель слабеет светоч небосвода,

Иль для земли уменьшилась хвала

Из-за того, что это нас Природа

Преемниками жизни избрала?

У новых солнц – да будет путь высокий,

Вновь аромат придет в цветы, и в травы

хлынут соки!

А мы, влюбленных двое, никогда

Пресытиться не сможем общей чашей,

Покуда блещут небо и вода,

Мы будем отдаваться страсти нашей,

Через эоны долгие спеша

Туда, где примет нас в себя Всемирная Душа!

В круговращенье Сфер мы только ноты

В каденции созвездий и планет,

Но Сердце Мира трепетом заботы

Позволит позабыть о беге лет;

Нет, наша жизнь в небытие не канет,

Вселенная обнимет нас – и нам бессмертьем

станет.

Impressions.

Le Réveillon[59][60]

Неровно небеса алели.

Бежали прочь туман и тень,

Встает из океана день,

Как женщина встает с постели.

Упали зубья медных стрел

На оперение ночное,

Как будто желтою волною

Свет шпили башен облетел

И разливается в лесах,

Где птицы вновь неугомонны;

Разбужены каштанов кроны,

Сверкает золото в ветвях.

В Вероне[61]

Как тягостны изгнанника стопам

Дворцовых лестниц гордые твердыни,

Так горек хлеб, который на чужбине

Под стол бросают словно гончим псам;

Но лучше пасть под вой кровавых драм,

Чем бить поклон Флоренции и ныне

Смиренно чтить подобием святыни

Всё то, что душу отравляет нам.

«Прокляв Творца, погибнуть в отщепенстве?

Забыл Он о тебе в Своем блаженстве

В небесном граде, в вечном свете дня». —

Нет мира мне, но и в темнице слезной

Есть то, что не отнимут у меня, —

Любовь моя со всею славой звездной.

Humanitad[62]

(Человеческое)

Зима в разгаре, голы дерева,

Лишь под сосной, к которой жмется стадо,

Еще ливрея осени жива,

Хоть золото безвкусного наряда

У ней крадет ревнивая сестра;

А из Сатурновых пещер студеные ветра

Задули; только тощий сена клок

Лежит на колее – здесь трактом старым

Всю жатву летних дней возок сволок

От низменных лугов к сухим амбарам;

Стада овечьи месят талый снег,

К загонам жмутся поплотней; напрасен псов

забег

От стойл пустых к покрытой льдом реке

И вновь назад – в ознобе и печали,

Им пастухов не слышать вдалеке,

Что некогда, сгоняя скот, кричали;

Над скирдами грачей ленивых слет,

И падает с ветвей капель; хрустит некрепкий

лед –

То бродит выпь по дебрям камыша,

Маша крылом, вытягивая шею,

Зовя Луну; хромает, чуть дыша,

Несчастный заяц, в страхе цепенея;

Случайной чайки беспокойный глас,

Как снежный росчерк, разорвет седых небес

атлас

Разгар зимы: хозяин принесет

Вязанку дров из темного сарая,

Протянет ноги к очагу и ждет,

Когда поленья затрещат, сгорая:

Счастливцу вспышка молний не страшна –

Его детишки веселы, а в воздухе – весна;

Вот крокусы пронизывают снег,

И белый цвет поля покроет снова –

Под ухарской косой их краток век,

А первый поцелуй дождя ночного

У зимней стужи вызвал токи слез;

Рябинник самочку зовет; и кролик морщит

нос

Меж шишками наполненных садков,

И мнет подснежники, топчась так мило

По мхам холмов; и черных лёт дроздов

Перечеркнул дорогу нам; светило

Всё дольше с нами – сладко созерцать

Зеленую траву весны, смеющуюся стать

Сквозь изгороди проступивших роз

(Шиповника благое повторенье!) –

Бутон, что в скрытом изумруде взрос,

Живого диска алое горенье,

Пчеле знакомое давно; а вслед –

Полынь пылящая, нарцисс, гвоздики

пышный цвет.

И сеятель выходит на поля

С улыбкой; рядом – воровская стая

Ворон кричит, крылами шевеля;

Каштан благоухает, расцветая,

И на траву опали лепестки,

В псалмы чуть слышные вплетя, воздушны

и легки,

Звенящих колокольчиков напев

Холодным утром; и звезда жасмина

Белеет с небосклона, львиный зев

Явил язык; и мелких роз куртина

Легко заполонит лесной оплот,

Как ложе бархатом, покрыв; но с вялых роз

падет

Отцветших лепестков былой доспех,

И маргаритки хлопают глазами,

И хризантемы одаряют всех

Без вкуса и без запаха дарами;

Фиалки исчезают второпях,

Нагой боярышник плоды развесил на ветвях.

Ликует поле, трижды счастлив бук!

В цветочном платье ваша королева,

В венце из лилий – выступит на луг,

И пастухи неспешные из хлева

Овец погонят к пастбищу гуртом;

И полетит жужжащий рой сквозь зелень

теплым днем;

Поляна засияет в лепестках,

Блудницами любимых; а монашки,

Лилеи леса в белых клобуках,

Зашепчутся о бусах; и ромашка

Почует ветерок резным листом,

И будет оплетен забор клематиса кустом.

О ты, Весна – невеста Бытия –

Несла приплод буренкам нежным в стаде,

А их телятам – рожек острия,

И мягкие соцветья – винограду,

Сокрыт в котором эликсир древней,

Чем выгнанный из мандрагор и маковых

корней!

Запеть мне в унисон в те времена

Легко могла в лесу любая птица;

Любви мальчишеской звенит струна,

Что благозвучной рифмой повторится

В лесной идиллии; – но что со мной?

Иль призрак дьявольский проник в твой

садик за стеной?

Нет, нет, всё та же ты: мой горький вздох

Вредит едва ли твоему покою;

Напрасных слез моих поток не сох:

Ты как сестра не плакала со мною;

Дурак! Душе печальной суждено

Отчаяньем своим травить прекрасное вино!

Всё та же ты: избрала непокой

В любовники душа моя блажная,

И царствие его объяв рукой,

Служить ему не хочет – не внимая,

Где скрыта мудрость в темной глубине,

Со дна морей, из бурных бездн речёт: —

Нет, не во мне!