Корабль; Тезей – изменник, но тайком

Приблизился красавец леопард;

Верхом на звере Дионис, а меонийский бард

Незрячими очами уловлял

С Еленой красногубого юнца,

Который прихотливо поправлял

Перо на шлеме, чтобы на бойца

Под сенью стен троянских походить,

А Гектор потрясал копьем в надежде

победить,

Как победил Персей, чей славный меч

Горгоне-ведьме голову отсек,

Где были змеи-волосы, а речь

Свою ведет о мертвых мертвый грек,

И нам дороже дар бессмертных муз,

Чем на испанских кораблях всех Индий

в мире груз,

Поскольку я постиг, что не мертвы

Былые боги эллинских стихов;

Их может пробудить и шум листвы,

И наш безудержный влюбленный зов,

На Темзе нам Фессалию явив,

Где был на радужных лугах смешливый Итис

жив.

И если, птица, запоешь ты мне,

Питомица жасминных опахал,

Как юноше, который в тишине

Рог Аталанты в Комноре слыхал

Среди холмов, и слышен этот рог

Там, в Бэглейском лесу, где ключ поэтов,

чистый ток

Таится, и тебе, сестра стиха,

Противен день, зато луна мила

«Влекущая к пастушке пастуха,

А Прозерпина, вняв тебе, сочла

Сицилией пленительную сень,

Где мшистый Сэндфорд, где влечет

прохожего ступень,

Когда, лесное диво, песнь твоя,

Целительная все еще вдали,

Зачаровала тусские края,

Где солнцу Рафаэля предпочли

Избранники рассветную звезду,

Ты пой мне! Только от тебя я жизни

вечной жду.

Пой, птица, образуя вечный строй

Стихий всемирных, чтобы молодел

Мир, обновленный древнею игрой

Прекрасных форм, и в здешний свой

предел

Мальчишка-бог заглянет, сорванец,

Чтоб длинным ивовым прутом пасти своих

овец.

Пой, птица, чтобы Вакх средь наших кущ

Явился, сел на свой индийский трон,

Играя тирсом, на котором плющ

И смоляная шишка испокон

Веков, а тигры щурятся, когда

Менада гладит их, и львом ручным она горда.

Ты пой, как шкуру барса мне надеть,

И лунные Астартины крыла,

Похитив, Кифероном завладеть,

Где колесница древняя цела,

И видит фавн, как пенится вино,

Когда пространство вдалеке внезапно

зажжено

Зарею, прогоняющей сову,

А нетопырь летательную снасть

Смежает, и крадется сквозь листву

Вакханка, торопящаяся красть

Орехи буковые, там, где Пан

С другими дремлет, а в кустах, где стелется

туман,

Проснется дрозд вот-вот и хохотать

Начнет, когда под вязами роса,

Когда сатирам весело топтать

Траву, чья беззащитная краса

Рогатого прельщает главаря;

В корзинах земляника, нет, румяная заря.

Пой, чтобы мне явился скорбный лик,

Любимый Аполлоном, как и там,

Где перед принцем Тирским вепрь возник,

Когда цветут каштаны, и цветам

Уподобляется девичья тень:

Горд сероглазою своей наездницей олень.

Пой, и увижу снова сам не свой,

Как мальчик умирает, а в крови

Не гиацинт; на солнце восковой

Беззвучный колокольчик; призови

Киприду: здесь в безмолвии лесном

Оплаканный богиней спит Адонис мертвым

сном.

Оплакивая Итиса, ты влей

Яд в ухо мне; раскаянье – сестра

Воспоминанья; как мне кораблей

Не сжечь, когда влечет меня игра

Волн в белых перьях и вступить готов

С Протеем в битву я за грот коралловых

цветов.

О магия Медеи в маках чар!

О тайный клад, колхидское руно!

О бледный асфодель, унылый дар

Которому чело обречено

Усталой Прозерпины, чья печаль

Сицилию являет ей, в чудесных розах даль,

Где с лилии на лилию пчела

Порхала, забавляясь вместе с ней,

Но зернышком гранатовым влекла

Ее судьба, к властителю теней,

Послав за нею черного коня,

Умчавшего ее во мрак бессолнечного дня.

О полночь, о Венерина любовь

На маленьком гомеровском дворе!

Античный образ, чья живая бровь

От заклинаний блещет на заре,

А сам я во Флоренции среди

Роскошеств мощных у нее, как в гроте,

на груди.

Пой, только пой, и, жизнью опьянен,

Я вспомню виноградник юных лет

И позабуду западню времен,

Горгону-правду, от которой нет

Спасения, разорванный покров,

Ночное бденье без молитв, к молитве

тщетный зов.

Пой, Ниобея, неумолчно пой,

Пернатая, даруя красоту.

Моей печали, так как только твой

Напев похитить может на лету

Озвученную радость, но нема

Скорбь, для которой грудь моя – склеп,

если не тюрьма.

Пой, птица, вестница Господних мук!

Яви мне изможденный лик Христа;

Касался я Его пронзенных рук

И целовал разбитые уста;

Что если Он со мной наедине

Сидит, покинутый людьми, и плачет

обо мне?

Извилистую раковину прочь

Отбрось ты, Память; лютню ты разбей,

О Мельпомена; музыке невмочь

В слезах рассеять множество скорбей!

Умолкни, Филомела, не дразни

Сильванов жалобой твоей в нетронутой

тени.

Умолкни, птица, или перенять

Попробуй лад смиренного дрозда;

Отчаяньем не стоит опьянять

Лесов английских даже и тогда,

Когда Борей уносит песнь твою,

На юг, назад, чтобы звучать в Давлийском

ей краю.

Мгновенье, и взволнуется листва:

Эндимион почувствует луну,

И Темза дрогнет, услыхав едва,

Как начал Пан выманивать одну

Наяду из пещеры голубой,

Заворожить ее готов тростинкою любой.

Еще мгновенье, и заворковать

Голубке; серебристая краса,

Дочь волн руками рада обвевать

Любимого, когда через леса

Золотокудрый мчится, взволновав

Дриопу; правит лошадьми веселый царь

дубрав.

Мгновенье, и нагнется сонм дерев,

Целуя Дафну бледную, когда

Очнется лавр, а Салмацис, узрев

Ее красы, являет без стыда

Луне свои, тогда как Антиной

С улыбкой сладострастной шел вдоль Нила

в час ночной,

На красный лотос черный дождь волос

Своих роняя, и погружена

В струящееся море свежих роз,

Нетронута, полуобнажена,

Сияет Артемида, и в своем

Зеленом капище пронзен олень ее копьем.

Молчи, молчи, ты, сердце, замолчи;

Ты вороновым не маши крылом,

О Меланхолия, в глухой ночи

С воспоминаньем грустным о былом;

И прекрати, ты, Марсий, скорбный стон!

Напевов жалобных таких не любит Аполлон.

Мечтаний больше нет. В лесах мертво,

Смолк на полянах ионийский смех,

В свинцовых водах Темзы ничего

Не видно; отзвук Вакховых утех

Рассеялся. Настала тишина,

Лишь в Ньюнхэмском лесу еще мелодия

слышна,

Печальная, как будто сердце в ней

Людское рвется, ибо в наши дни,

Привязчивая музыка родней

Слезам, и память музыке сродни;

Что, Филомела, скорбный твой завет?

Нет ни сестры твоей в полях,