Позволь услышать наяву!

Мистическое торжество

Горит под куполом собора,

Явив для трепетного взора

И плоть Его, и кровь Его.

IV

Извилиста река времен.

Как знать – чреда бегущих лет

Иной в душе затеплит свет,

Окрепнет голос, обновлен.

Покуда стебли зелены

И не пришел для жатвы срок,

Покуда осени венок

Не лег в изножье тишины, —

Быть может, светоч мой горит,

Быть может, суждена мне честь

Не всуе имя произнесть

Того, Чей лик пока сокрыт.

Арона

Urbs Sacra Æterna[24][25]

О Рим! Круты истории витки!

Республиканский меч воздев над миром,

Ты грозным высился ориентиром,

Полсвета взяв в имперские тиски.

Но от жестокой варварской руки

Зенит перевернулся, стал надиром.

А ныне вьется флаг в просторе сиром

Трехцветный – Провиденью вопреки.

Алкая власти, некогда орел

К двойному свету рвался в синеву,

И мир дрожал перед твоей десницей.

В Едином ты величие обрел, —

Паломники идут склонить главу

Пред Пастырем, томящимся в темнице.

Монте Марио

Сонет на слушание Dies Iræ[26] в Сикстинской капелле[27]

Но, Господи, зардевшийся бутон,

Голубка и печальная олива, —

Любовь Твоя в них столь красноречива,

Что я не карой – кротостью сражен.

Тобою виноград отяжелен,

Ты – в звуках птичьего речитатива,

Гнездо свивает птица хлопотливо, —

Лишь Ты один пристанища лишен.

Приди, когда осенний краток день

И листья желтизной обведены,

Поля пусты, и одиноки – дали.

Когда снопы отбрасывают тень

В серебряном сиянии луны, —

Прииди, Жнец. Мы слишком долго ждали.

Пасха[28]

Под пенье труб серебряных народ

Благоговейно преклонил колена.

Поверх голов я видел, как степенно

Епископ Рима движется вперед:

Торжественно свершает крестный ход

В расшитой ризе, в альбе белопенной,

Священник и король одновременно

С тремя венцами в блеске позолот.

Но, словно сдернув прошлого покров,

Я очутился с Тем, кто шел вдоль моря,

Сбив ноги, утомлен, простоволос.

«У лис есть норы, и у птицы – кров,

Лишь мне бродить, с бездомностью не споря,

И пить вино, соленое от слез».

E Tenebris[29][30]

Стезям Твоим, Спаситель, научи!

Душа моя не ведает исхода.

Тяжка Генисарета несвобода,

И тает жизнь, как бледный воск свечи.

Иссякли в сердце светлые ключи,

Зане его испорчена природа.

Мне быть в аду, иль я уже у входа? –

Господень суд свершается в ночи.

«Он спит, иль занят чем-то, как Ваал,

Не отвечавший на слова пророков,

К нему взывавших на горе Кармил?»

Подарит тьма, в сиянье покрывал,

Ступни из меди, исполненье сроков

И безотрадный взор, лишенный сил.

Vita Nuova[31][32]

Передо мной был океан бесплодный;

Волна хлестала брызгами в меня,

Горело пламя гибнущего дня,

И жуткий вихрь ревел над ширью водной.

Заслышав в небе чаек стон голодный,

Вскричал я: «Жизнь – мучение и мрак!

Не зреет в сей пустыне плод и злак,

Как ни трудись в работе безысходной!»

Пусть нет числа на неводе прорехам,

Его метнул я в скорбном ожиданьи

Того, что вскоре окажусь на дне.

И я нежданным награжден успехом –

Из черных вод минувшего страданья

Восстало тело в дивной белизне!

Madonna Mia[33][34]

Ты боли мира этого чужда, —

Лилейный лоб не тронула тревога,

Твой взор остановился у порога, —

Так в легкой дымке светится вода.

Ланиты от любовного стыда

Не вспыхивали, рот прикушен строго.

И белоснежна шейка-недотрога,

Но мрамор оживает иногда.

Пусть с губ моих высокие слова

Слетают, – но, дыша благоговеньем,

Я поцелую разве узкий след.

Так Данте с Беатриче, знаком Льва

Отмечен, просветленным видел зреньем

Седьмых небес слепящий горний свет.

Новая Елена[35]

Где ты была, когда пылала Троя,

Которой боги не́ дали защиты?

Ужели снова твой приют – земля?

Ты позабыла ль юного героя,

Матросов, тирский пурпур корабля,

Насмешливые взоры Афродиты?

Тебя ли не узнать – звездою новой

Сверкаешь в серебристой тишине;

Не ты ль склонила Древний Мир к войне,

К ее пучине мрачной и багровой?

Ты ль управляла огненной луной?

В Сидоне дивном был твой лучший храм –

Там солнечно, там синева безбрежна;

Под сеткой полога златою, там

Младая дева полотно прилежно

Ткала тебе, превозмогая зной,

Пока к щекам не подступала страсть,

Веля устам соленым что есть силы

К устам скитальца кипрского припасть,

Пришедшего от Кальпы и Абилы.

Елена ты – я тайну эту выдам!

Погублен юный Сарпедон тобою,

Мемнона войско – в честь тебя мертво;

И златошлемный рвался Гектор к бою

Жестокому с безжалостным Пелидом

В последний год плененья твоего!

Зрю: снова строй героев Илиона

Просторы асфоделей затоптал,

Доспехов призрачных блестит металл;

Ты – снова символ, как во время о́но.

Скажи, где берегла тебя судьба?

Ужель в краю Калипсо, вечно спящем,

Где звон косы не возвестит рассвета,

Но травы рослые подобны чащам,

Где зрит пастух несжатые хлеба

До дней последних увяданья лета?

В летейский ли погружена ручей,

Иль не желаешь ты забыть вовеки

Треск преломленья копий, звон мечей

И клич, с которым шли на приступ греки?

Нет, ты спала, сокрытая под своды

Холма, объемлющего храм пустой,

Совместно с ней, Венерой Эрициной –

Владычицей развенчанною той,

Пред чьей гробницею молчат едино

Коленопреклоненные народы,

Обретшей не мгновенье наслажденья

Любовного, но только боль, но меч,

Затем, чтоб сердце надвое рассечь

Изведавшей тоску деторожденья.

В твоей ладони – пища лотофага,