— Оставьте, Маргарита Павловна, — произнёс он устало. — Князь Платонов не из тех, кого можно запугать судебными исками.

Он встал из кресла — неторопливо, с достоинством человека, привыкшего командовать.

— Полагаю, вы здесь из-за звонка моего коллеги? Признаю, метод грубоватый. Но вы не оставили нам выбора.

— Выбора? — я усмехнулся. — Вы похищаете детей, угрожаете убивать их по три в день, и говорите о выборе?

— Мы всего лишь требуем вернуть то, что принадлежит нам, — Соколовский пожал плечами. — Документы Горчакова. И, разумеется, Дениса.

Молодой человек в очках вздрогнул при упоминании этого имени. Тот самый Семён Неклюдов, понял я, брат того недоумка с мешком на голове.

— Горчаков предпочёл смерть возвращению в ваш гадючник, — сказал я. — Это о многом говорит.

— Это говорит лишь о том, что он знал цену предательства, — Соколовский отмахнулся. — Но документы у вас, и Денис тоже. Верните их — и дети вернутся в приют целыми и невредимыми.

— Как только сработала сигнализация, вы могли сбежать, — сказал я, резко сменив тему. — Почему остались?

Соколовский улыбнулся — на этот раз почти искренне.

— Потому что вы — не обычная проблема, которую можно решить чужими руками. Вы — угроза, которую нужно оценить лично. Понять. И, если потребуется, устранить.

— Самоуверенность.

— Реализм, — поправил он мягко. — Я возглавляю Гильдию полвека. Пережил четыре покушения и три Гона, видел десяток дворцовых переворотов, гражданских войн и смут. Поверьте, я научился отличать реальные угрозы от мнимых.

Давление его ауры усилилось. Я ощутил, как она пытается продавить мою защиту, заставить тело подчиниться древним инстинктам — бежать, сдаться, признать превосходство хищника. Тысячу лет назад я научился игнорировать подобное давление. Не поддался и сейчас.

— И к какой категории вы относите меня? — спросил я.

Соколовский склонил голову набок, разглядывая меня с тем же выражением, с каким учёный изучает редкий экземпляр.

— К опасной, — признал он, — но не непреодолимой. Вы сильны, князь, этого не отнять. Но вы молоды, импульсивны, идеалистичны. — Последнее слово он произнёс с лёгким оттенком снисхождения, будто говорил о срамной болезни. — Вы врываетесь в моё здание, размахивая мечом, требуя «вернуть детей». Благородно. Романтично даже. И совершенно бессмысленно.

— Бессмысленно? — я чуть приподнял бровь. — Я стою в вашем кабинете, ваша выпотрошенная охрана лежит этажами ниже, а трое ваших людей жмутся к стене, загнанные в угол крысы. Результаты говорят сами за себя.

— Вы видите лишь верхушку айсберга, — Соколовский вздохнул, словно объяснял очевидное непонятливому ученику. — Маленький кусочек картины и делаете выводы обо всём полотне. Это… печально.

Он отошёл к окну и посмотрел на город внизу. Его силуэт на фоне панорамы Москвы казался почти величественным.

— Скажите, князь, вы когда-нибудь задумывались, почему Гильдия существует уже полвека? Почему нас не уничтожили? Почему те же князья, что публично проклинают нас, тайно финансируют наши исследования?

— Потому что вы умеете прятаться. Подкупать. Шантажировать.

— Это инструменты, — кивнул он, — но не причина. Мы умеем лечить то, что не лечит больше никто. Последствия магического истощения и передозировки Эссенцией. Отравления некротической энергией. Последствия контакта с опасными Чернотравами. Когда любимая дочь князя умирает от проклятого артефакта, а придворные лекари разводят руками — к кому он обращается?.. К тому же мы создаём то, чего не создаст больше никто. Эликсиры, усиливающие магов. Новые методы лечения полученных от магии ран. Способы продлить жизнь умирающим от неизлечимых болезней. Когда наследник княжества лежит на смертном одре, а все молитвы бессильны — к кому обращаются?..

Соколовский выдержал паузу и повернулся ко мне, и в его глазах больше не было иронии. Только холодная убеждённость фанатика.

— Но это не главное… Настоящая причина глубже. Вы сражались с Бездушными, князь. Видели, на что они способны. Видели Жнецов, этих порождений ночного кошмара. А теперь представьте: следующий Гон будет сильнее. И следующий за ним — ещё сильнее. Каждые двадцать лет волна становится мощнее. Каждые двадцать лет мы теряем всё больше земель, всё больше людей, а правители игнорируют эту смертельную угрозу, поскольку она позволяет добывать Эссенцию и Реликты.

Он сделал шаг ко мне.

— Через сто лет — возможно, раньше — Содружество падёт. Мы проигрываем войну на истощение. Медленно, неуклонно, неизбежно.

— И вы, конечно, знаете, как это предотвратить, — в моём голосе прозвучал сарказм.

— Да, — ответил он просто, — знаю.

Никакой рисовки. Никакого пафоса. Просто констатация факта.

— Для победы над Бездушными нужны три вещи, — Соколовский загнул палец. — Армия. Не ополчение из крестьян с вилами и не разрозненные дружины князей. Настоящая армия — десятки тысяч бойцов, усиленных Реликтами, способных сражаться с Жнецами на равных.

Второй палец.

— Деньги. Колоссальные средства на исследования, производство зелий и артефактов, содержание этой армии. Больше, чем может собрать любое отдельное княжество.

Третий палец.

— Политическая воля. Содружество должно действовать как единый организм, а не как свора грызущихся псов. Для этого нужны рычаги давления. Много рычагов.

Он опустил руку.

— Гильдия работает над всеми тремя направлениями. Наши исследования создали технологию усиления человеческого тела Реликтами. Наши финансовые операции приносят миллионы рублей ежегодно. Наш компромат позволяет влиять на политику десятка княжеств.

— Ваши «исследования», — я процедил это слово сквозь зубы, — убили сотни невинных людей. Бродяг, должников, сирот. Вы превращали их в подопытных животных.

— Да, — глава Гильдии Целителей не отвёл взгляда, — и каждая смерть — на моей совести. Я не отрицаю этого.

Он сказал это так спокойно, что я, не выдержав, удивлённо вскинул бровь.

— Вы… признаёте?

— Конечно. Я не чудовище, князь. Не упиваюсь страданиями невинных. Каждый погибший подопытный — это человек, чья жизнь оборвалась раньше срока.

В его голосе не было фальши. Он действительно верил в то, что говорил.

— Но я также помню, — продолжил собеседник, — скольких людей погубил последний Гон. Восемнадцать тысяч по всему Содружеству. Три города, стёртых с лица земли. И это был слабый Гон, князь. Слабый.

Он шагнул ближе, и давление его ауры усилилось.

— Когда придёт настоящая волна, счёт пойдёт на сотни тысяч. На миллионы. Вы готовы взять на себя ответственность за эти смерти? Потому что именно это произойдёт, если мы не подготовимся. Если благородные идеалисты вроде вас разрушат всё, что мы построили, во имя абстрактной «справедливости».

— Справедливость не абстрактна, — возразил я. — Дети, которых вы похитили, вполне конкретны. Люди, которых вы замучили в своих лабораториях, были живыми.

— И они умерли, чтобы миллионы других могли жить. Это не оправдание — это арифметика. Холодная, безжалостная арифметика войны.

— Арифметика? — я почувствовал, как внутри закипает гнев. — Вы подкладывали детей под извращенцев, чтобы получить компромат. Какая, к чёрту, арифметика это оправдывает?

— Политическая, — ответил Соколовский без тени смущения. — Компромат на влиятельных людей давал нам рычаги влияния. Рычаги, которые мы использовали, чтобы продвигать нужные нам законы об усилении армии, о финансировании пограничных укреплений, об объединении сил против Бездушных. Каждый извращенец на нашем крючке — это голос в Боярской думе, который можно направить в нужную сторону.

Он позволил себе холодную усмешку.

— Знаете, что бывает, когда наши рычаги не срабатывают? Сабуров и Веретинский. Два упрямых недоумка, которые творили что, им заблагорассудится. Результат вы видели сами — развалившаяся армия, разграбленная казна, княжество на грани коллапса. Вот цена «независимости» от нашего контроля.