— Что это? — прошипел он. — Что вы со мной сделали⁈

— Выровняли шансы, — Матвей навис над ним.

Оппонент попытался ударить его, и чужой кулак врезался в рёбра Крестовского, и это было больно, но не смертельно. Не как раньше.

Качающийся, как колокол церкви, Тимур приблизился и снова с оттягом пнул Баженова. На этот раз в пах. Обожжёнными до мяса ногами, с которых свисали лоскуты кожи.

Энтомант скрючился, хрипя.

— Это… — Черкасский закашлялся кровью, — за ноги.

Матвей взял Баженова за волосы. Приподнял голову. Рядом валялся кусок кирпича, отбитый от декоративной кладки стены, когда они вломились внутрь.

Удар.

Череп хрустнул. Баженов дёрнулся.

Ещё удар.

Ещё.

Матвей бил, пока чужая плоть не расползлась в слабеющей хватке. От головы Магистра осталась только каша из костей, мозгов и крови.

Тишина.

Только капали остатки воды из разбрызгивателей да хрипло дышали двое израненных победителей.

Тимур лежал на спине, глядя в потолок. Кровь больше не пузырилась у него на губах — это было плохо, значит, она уходила куда-то внутрь.

— Крестовский…

— Да?

— В следующий раз, — Черкасский помолчал, собираясь с силами, — когда будешь разрабатывать план… Напомни мне… сразу дать… по яйцам.

Матвей хрипло рассмеялся — и тут же скривился от боли.

— Хорошая… тактика, — выдавил он. — Сам придумал? Или в академии такому учат?

— Это князь… — Тимур слабо усмехнулся окровавленными губами, — учит побеждать. Любой ценой.

Он закрыл глаза.

Матвей попытался сделать шаг к нему, но нога — та, в которой жуки перегрызли нерв, вновь подломилась. Он упал рядом с пиромантом, лицом в лужу, и не нашёл сил подняться.

— Тимур…

— М-м?

— Мы победили.

— Если это победа, — Тимур закашлялся, — не хочу знать, как выглядит ничья.

— Ничья — это когда оба сдохли.

— Тогда у нас почти ничья.

Тишина на миг воцарилась в оранжерее.

— Почти не считается, — негромко выдохнул Крестовский.

— Утешил. Лучше заткнись и умирай молча.

— Не могу. Метаморфы живучие.

Тишина. Мутная жидкость продолжала течь из разбрызгивателей.

— Тимур…

Ответа не было.

Матвей Крестовский закрыл глаза и позволил темноте забрать себя.

Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены кабинета. Я сидел в кресле, сжимая в руках кружку с медовухой, и смотрел на пляшущие языки пламени, но мысли мои были далеко — за сотни километров отсюда, в астраханских степях.

Группа Федота должна была выйти на связь час назад. Молчание магофона — это ещё не повод для тревоги, я понимал это разумом. Режим молчания — стандартная практика при проведении тайных операций. И всё же…

Семнадцать узников в том комплексе. Среди них Ульяна Добромыслова — девушка, ради которой её отец готов был отдать мне всё, что имел: деньги, связи, саму жизнь. Я пообещал, что верну дочь. Слово князя — не пустой звук.

— Ты беспокоишься, — голос Сигурда вырвал меня из раздумий.

Швед сидел напротив, в таком же кресле у камина, и его светло-серые глаза внимательно изучали моё лицо. Золотистая щетина поблёскивала в отсветах огня, а старый шрам на скуле казался глубже в полумраке.

— Заметно? — я усмехнулся, поднимая кружку.

— Для того, кто сам водил людей в бой — да, — кронпринц отпил медовуху и одобрительно кивнул. — Хороший напиток. Местный?

— Из Копнино. Там живёт старуха, которая варит его по рецепту трёхсотлетней давности.

Мы помолчали. За окном сгущались майские сумерки, и где-то вдалеке перекликались часовые на стенах. Обычные звуки Угрюма — города, который я построил из ничего за полтора года.

— Знаешь, — Сигурд повертел кружку в мозолистых ладонях воина, — когда я ехал сюда, то ожидал увидеть совсем другое.

— И что же?

— Пограничный острог, — он пожал широкими плечами. — Частокол из брёвен. Пара сотен жителей, которые боятся высунуть нос за ворота. Может, десяток дружинников с ржавыми ружьями. Типичная окраина цивилизации.

Я молча ждал продолжения, грея руки о тёплую кружку.

— Вместо этого я увидел город, — Сигурд покачал головой, и в его голосе звучало неподдельное удивление. — Каменные стены. Мощёные улицы. Гарнизон профессиональных бойцов. Академию, где учат магов по методике, до которой наши школы додумаются лет через двадцать. Производство оружия, которое заставило бы позеленеть от зависти любого оружейника Стокгольма.

— Ты льстишь.

— Нет, — швед покачал головой. — Я констатирую факты. Твой сержант — тот, с которым я спарринговал на плацу, поставил мне синяк, которого я не получал с двадцати лет. А ведь он был крестьянином ещё два года назад. Значит, обучили его качественно.

Я отпил медовуху, чувствуя, как тепло разливается по груди. Сигурд говорил правду — я видел это по его глазам. Никакой лести, никакого расчёта, только честное признание воина, который умеет оценить чужую силу.

— Я ехал сюда ради Василисы, — продолжил кронпринц после паузы. — Она столько рассказывала о тебе и твоём городе, что мне стало любопытно. Думал — преувеличивает, как это бывает с впечатлительными девушками. Она не преувеличивала, — швед поднял на меня взгляд. — Если что, она преуменьшала.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Я видел, что он хочет спросить что-то важное, но колеблется — слишком прямой вопрос для светской беседы.

— Спрашивай, — сказал я. — Мы оба воины. Незачем ходить вокруг да около.

Сигурд кивнул, словно ждал этих слов.

— Ты строишь империю?

Вопрос повис в воздухе между нами. Огонь в камине затрещал особенно громко, выбросив сноп искр.

Я мог бы солгать. Мог бы отшутиться, сказать, что просто защищаю свой народ от Бездушных. Мог бы дипломатично уйти от ответа, как сделал бы любой политик в этом мире интриг и полуправд.

Но Сигурд носил имя моего отца. И смотрел на меня теми же честными глазами, какие я помнил у Синеуса в прошлой жизни — глазами человека, который презирает ложь.

— Да, — ответил я просто.

Швед не отвёл взгляда, ожидая продолжения.

— Но не ради власти, — я поставил кружку на столик и подался вперёд. — Ради выживания человечества.

— Объясни.

— Ты знаешь, что такое Гон?

— Массовое нашествие Бездушных, — Сигурд кивнул. — У нас на севере это называют Долгой Зимой. Раз в 20 лет твари выходят из своих нор и идут на людские поселения.

— А ты задумывался, почему?

Кронпринц нахмурился, и я видел, что этот вопрос застал его врасплох.

— Почему они не атакуют постоянно? Почему приходят волнами? Почему одни Гоны слабее, а другие сильнее? — я встал и подошёл к окну, глядя на огни города внизу. — Я знаю ответы на эти вопросы, Сигурд. И они… тревожат мой покой.

— Расскажи.

Я обернулся к нему.

— За Бездушными стоит разум. Древний, чуждый, бесконечно терпеливый. Он играет с нами, как кошка с мышью. Позволяет расплодиться, построить города, накопить богатства — а потом приходит собирать урожай.

— Откуда ты это знаешь?

— Неважно, — я покачал головой. — Важно другое: раздробленные княжества, погрязшие в интригах и грызне за власть, не способны противостоять этой угрозе. Когда придёт настоящий Гон — не та мелочь, что была в прошлом году, а настоящий, какие случались столетия назад — они падут по очереди, как костяшки домино.

— И ты хочешь объединить их.

— Кто-то должен, — я вернулся к камину и сел. — Кто-то должен собрать земли воедино, создать единую армию, единую систему обороны. Иначе мы все — разжиревшая дичь, которая ждёт умелого охотника.

Сигурд долго молчал, глядя в огонь. Я видел, как работает его разум — взвешивает, оценивает, сопоставляет.

— Есть древняя поговорка, — наконец произнёс он. — Великие дела начинаются с малых шагов.

Пауза.

— Ты уже сделал много шагов, Прохор.

Я ничего не ответил, только кивнул, принимая его слова.

— Мой отец должен узнать о том, что здесь происходит, — Сигурд поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидел что-то новое — не просто уважение воина к воину, но зарождение чего-то большего. — Шведскому Лесному Домену нужны надёжные союзники.