— За крепкий дом и здоровых детей! — прогудел он, поднимая кружку. — Чтоб в доме воеводы никогда не смолкал смех ребятни, а?

Жар залил щёки Засекиной, и она почувствовала, как предательски горят уши. Краем глаза она заметила, что Прохор прячет усмешку в кружке с медовухой, и это почему-то только усилило смущение. Она, командир ратной компании, прошедшая сотни битв, воин, которого уважали и боялись, краснела от простого пожелания детей, как девица на выданье.

Захар, управляющий острогом, произнёс свой тост степеннее — за мудрость будущей княгини, которая будет помогать князю в делах правления. Старик говорил так, как говорят о своих — без лести, но с искренним почтением.

Заиграла музыка. Не придворный оркестр с его вышколенными музыкантами и выверенными партитурами — местные умельцы с гуслями, дудками и бубнами завели незнакомую Ярославе мелодию. Кто-то из толпы затянул песню, и голоса подхватили её, сплетаясь в хор, немного нестройный, но удивительно душевный.

Ярослава наблюдала за всем этим, и странное чувство разрасталось в груди. Она вспомнила московский бал — блеск люстр, отражавшийся в паркете, безупречно одетых гостей с безупречно пустыми улыбками, музыку, которая звучала красиво, но не трогала сердце. Там она была княжной Засекиной, изгнанницей с громким титулом и пустым кошельком, наёмницей, которую терпели лишь потому, что она пришла с Платоновым. Здесь же…

Прохор наклонился к ней, и его дыхание коснулось её уха:

— Совсем не похоже на московский бал, верно?

Она повернула голову, встретившись с его взглядом. В глазах княжны блестело что-то, чему она не хотела давать названия. Не слёзы, просто влага, которая появляется, когда смотришь на огонь слишком долго.

— Лучше, — ответила она, и собственный голос показался ей непривычно хриплым. — Намного лучше!

Прохор молча взял её руку и сжал. Жест был простым, но от него по телу разлилось тепло, которое не имело ничего общего с факелами или выпитым медовухой.

Ярослава смотрела на площадь — на людей, которые смеялись, пели и поднимали кружки за её здоровье, на детей, бегающих между столами, на стариков, обсуждающих что-то с молодыми дружинниками. Это было так непохоже на всё, к чему она привыкла за годы скитаний. В других городах она была гостьей, наёмницей, человеком, который придёт и уйдёт.

Здесь же она впервые за много лет почувствовала себя не гостьей и не наёмницей, а кем-то, кому рады по-настоящему. Кем-то, кого ждали.

Отец Макарий — огромный мужчина с добродушным лицом и неожиданно мелодичным голосом — подошёл к ним с баночкой мёда, которую он, по своему обыкновению, предлагал каждому встречному. Игнатий Платонов, отец Прохора, о чём-то беседовал с Федотом, командиром гвардии. Гаврила, молодой охотник с удивительно меткими глазами, разливал выпивку по кружкам соседям по столу.

Чуть поодаль Василиса что-то оживлённо объясняла Сигурду, указывая на здания вокруг площади, а шведский кронпринц слушал с неподдельным интересом, время от времени задавая вопросы. Полина Белозёрова смеялась какой-то шутке Тимура Черкасского, и тот — обычно сдержанный и холодный — позволял себе редкую улыбку, не сводя с графини влюблённого взгляда. Доктор Альбинони театрально жестикулировал, рассказывая что-то группе слушателей, а сидящая рядом Варвара Уварова — высокая, статная женщина с волосами цвета спелой пшеницы — то и дело одёргивала его за рукав, когда итальянец слишком увлекался. Матвей и Раиса сидели плечом к плечу за дальним столом, и Ярослава мимоходом отметила, как уверенно их руки переплелись под скатертью.

Похоже, Угрюм обладал особым даром сводить вместе тех, кому было суждено встретиться, став пристанищем не только для беженцев и изгнанников, но и для одиноких сердец. Здесь, на краю цивилизации, люди находили друг друга так, словно сама судьба сводила их вместе. Ярослава, бросив взгляд на Прохора, подумала, что сама стала тому живым подтверждением.

Все эти люди — простые жители Пограничья, охотники, ремесленники, крестьяне — приняли её как свою. Здесь не спрашивали о родословной и не кланялись титулам — здесь ценили тех, на кого можно положиться, когда придёт беда.

Ярослава вспомнила ту битву — рёв тварей, лязг металла, крики раненых и торжествующие возгласы, когда очередная волна разбивалась о бастионы. Она помнила, как стояла плечом к плечу с дружинниками, как её меч окрашивался чёрной кровью Бездушных, как Прохор появлялся в самых опасных местах, переламывая ход схватки одним своим присутствием.

Тогда она ещё не знала, что этот острог станет для неё чем-то большим, чем просто местом временной службы. Теперь же, глядя на улыбающиеся лица вокруг, она начинала понимать, что нашла нечто, о чём давно перестала мечтать.

Давно потерянный дом.

Музыканты заиграли что-то более бодрое, и несколько пар закружились в танце прямо на площади. Ничего общего с изысканными па дворцовых балов — простые, но радостные движения людей, которые танцевали не потому, что так положено, а потому, что им хотелось.

Она понимала, что это не продлится вечно. Угрюм рос слишком быстро — с каждым месяцем прибывали новые купцы, чиновники, аристократы, и рано или поздно город обрастёт теми же условностями, что и любой другой. Появятся закрытые клубы для избранных, балы, куда не пустят без приглашения, и невидимые границы между кварталами. Но сейчас, в этот вечер, Угрюм ещё хранил ту особую атмосферу Пограничья, где человека ценили за дела, а не за герб на перстне.

Прохор повернулся к ней с немым вопросом во взгляде. Ярослава усмехнулась — впервые за вечер её обычная насмешливая маска вернулась на место, хотя теперь за ней скрывалось не недоверие, а что-то совсем другое.

— Что, хочешь проверить, умею ли я танцевать не только на дворцовом паркете? — спросила она, и в её голосе прорезались знакомые колкие нотки.

— Хочу, — просто ответил он и потянул её к танцующим.

Засекина позволила ему вести себя, чувствуя, как напряжение последних дней наконец отпускает. Она поймала себя на мысли, что готова танцевать так до самого рассвета, надеясь, что тот никогда не наступит.

Кабинет тонул в темноте. Ростислав Терехов сидел в кресле, не шевелясь, и смотрел на магофон, лежавший на столе перед ним. Экран оставался чёрным уже больше двух недель.

Муромский князь не зажигал света. Не пил. Не ел толком. Просто ждал — так узник ждёт палача, зная, что тот придёт, но не зная когда. Покровитель никогда не звонил в одно и то же время, и Терехов давно понял, что это не случайность, а часть игры — постоянное напряжение изматывало сильнее любых угроз.

За окном огни Мурома мерцали в ночной тьме. Его город. Его владение. Ещё недавно — символ власти и амбиций. Теперь — клетка, из которой некуда бежать.

Холёные пальцы князя барабанили по подлокотнику, выдавая нервозность, которую он тщательно скрывал от всех. Мёртвые глаза, обычно не выражавшие ничего, сейчас были устремлены в одну точку с болезненной сосредоточенностью.

Полмиллиона рублей компенсации. Арест активов. Бессрочный запрет на въезд в Москву. И главное — месяц на отречение от престола. Ультиматум Голицына прозвучал как приговор, но князь Московского Бастиона был лишь исполнителем чужой воли, даже если сам об этом не догадывался. Настоящий суд ещё впереди.

Магофон ожил.

Терехов вздрогнул, хотя ждал этого момента слишком долго. Рука метнулась к аппарату, но он заставил себя выдержать два гудка, прежде чем ответить. Жалкая попытка сохранить достоинство.

— Слушаю, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Покровитель не поздоровался. Он никогда не здоровался.

— Лаборатории, — голос в трубке был холодным и нечеловечески спокойным, словно говорил не живой человек, а механизм. — Прудищи. Кочергино. Злобино. Годы работы. Сотни тысяч рублей. Уникальные данные.

Каждое слово падало как удар молота. Терехов стиснул зубы.

— Сигурд Эрикссон, — продолжал голос без паузы. — Провокация на юбилее Голицына. Покушение. Международный скандал с наследником Шведского Лесного Домена.