По улице мимо них прогромыхала телега, гружённая кирпичом. За ней шла группа женщин с корзинами, направлявшихся к рыночным рядам. Двое мальчишек в форменных куртках промчались мимо, о чём-то оживлённо споря. Старик на скамейке читал газету.

Обычная городская жизнь. Не выживание на краю цивилизации, а обычная, нормальная городская жизнь.

— Население? — спросил Сигурд, не отрывая взгляда от окна.

— Около четырёх тысяч в самом Угрюме, — ответила Василиса. — Ещё столько же в окрестных поселениях под нашим протекторатом.

Кронпринц молча покачал головой. Год назад, по словам княжны, здесь была умирающая деревня, насчитывающая меньше сотни жителей, которую притеснял безумный князь Веретинский. Теперь же…

Внедорожник свернул на боковую улицу, и Сигурд увидел казармы — длинные каменные здания с плацем перед ними. На плацу строем маршировал взвод дружинников в полном снаряжении. Офицер выкрикивал команды, и солдаты синхронно выполняли повороты.

— Гарнизон? — уточнил он.

— Около трёхсот человек постоянного состава, — Василиса загнула палец. — Плюс ополчение из горожан — ещё столько же. Плюс ратная компания «Северные Волки», которая теперь чаще базируется здесь, чем у себя в Твери.

Сигурд вспомнил рыжеволосую княжну Засекину, с которой познакомился в Москве. Та самая, чей меч пел в бою с убийцами Гильдии.

— Её люди — элита, — добавила Василиса, словно прочитав его мысли. — Каждый боец стоит троих обычных дружинников.

Машина остановилась у большого каменного здания с широким крыльцом — резиденции князя Платонова. Сигурд вышел первым, протянув руку Василисе, и огляделся.

Отсюда открывался вид на значительную часть города. Справа поднимались стены нового бастиона с каменной облицовкой. Слева виднелась колокольня церкви, увенчанная золотым куполом. Вдали, за крышами домов, дымили трубы какого-то производства — возможно, оружейной мануфактуры или плавильни.

Швед медленно повернулся к Василисе. Она наблюдала за его реакцией с плохо скрываемым торжеством, хотя явно старалась казаться равнодушной.

— Это не форпост, — произнёс он наконец, и его северный акцент сделал слова особенно весомыми. — Это столица в стадии рождения.

Василиса не ответила, только улыбнулась той же улыбкой, с которой смотрела в окно всю дорогу. Улыбкой человека, показывающего гостю свой дом — и довольного тем, что видит.

Сигурд вспомнил истории, которые слышал о князе Платонове. Выскочка из захолустья. Человек без роду и племени, которого чудом не казнили за мнимый мятеж. Властитель нескольких деревень, каким-то образом победивший целую армию Владимира.

Теперь он начинал понимать, что за всеми этими историями стоит нечто большее. Человек, способный за полтора года превратить умирающую деревню в растущий город, не был обычным выскочкой. Это был строитель. Государь. Тот, за кем идут люди.

В Шведском Лесном Домене таких называли конунгами.

Сигурд сделал глубокий вдох. Воздух здесь пах совсем не так, как он ожидал. Не затхлостью Пограничья, не страхом перед Бездушными. Пахло известью и свежим деревом, кузнечным дымом и хлебом из пекарни. Пахло строительством. Надеждой. Будущим.

— Идём, — Василиса направилась к крыльцу. — Покажу тебе комнату. А потом, если хочешь, устрою экскурсию по городу.

Кронпринц двинулся за ней, но ещё раз оглянулся на площадь. На строительные леса и работающих людей. На дозорных на стенах и патрульных на улицах. На детей, играющих у фонтана, и купцов, торгующих в лавках.

Он приехал сюда, чтобы быть ближе к женщине, которая тронула его сердце. Но теперь понимал, что нашёл нечто большее.

Настоящее

Угрюм праздновал.

Ярослава стояла у крыльца перестроенного дома воеводы, ставшего солидным каменным жилищем князя, наблюдая за тем, как центральная площадь острога наполнялась людьми. Новость о помолвке «воеводы», как до сих по привычке называли Прохора, разнеслась быстрее ветра. Информация из Эфирнета разлетелась ещё до возвращения княжеского кортежа, но сперва не было времени на празднества: Прохор укатил в Гаврилов Посад, она отправилась с ним, потом были дела, отчёты, совещания. Теперь же, на четвёртый день после возвращения из Москвы, весь острог готовился отметить это знаменательное событие.

Площадь преобразилась за считанные часы. Длинные деревянные столы, застеленные льняными скатертями, выстроились в несколько рядов. Ярослава отметила, что угощение было простым, но обильным — не изыски дворцовых поваров с их многоэтажными кулинарными конструкциями, а то, чем Угрюм по праву гордился: копчёная дичь из окрестных лесов, рыба из местных рек, хлеб из собственной пекарни, пироги с разнообразной начинкой и янтарный мёд с пасеки отца Макария. Факелы и магические светильники уже разгоняли вечерние сумерки, отбрасывая на лица собравшихся тёплые золотистые отблески.

Впрочем, Угрюм уже давно перестал быть захолустной деревней. За соседним столом расположились купцы из торгового квартала — в добротных кафтанах, с золотыми цепочками часов на жилетах. Чуть поодаль степенно беседовали чиновники из переехавших Приказов, а у фонтана Ярослава заметила нескольких молодых аристократов, перебравшихся в Угрюм в поисках возможностей, которых не сыскать в перенаселённых столицах. Город рос, и вместе с ним росло его общество — но здесь, на этой площади, купеческий сын чокался кружкой с кузнецом, а боярский отпрыск без тени смущения слушал байки старого охотника.

Прохор коснулся её локтя.

— Готова?

Засекина кивнула, хотя внутри что-то сжималось от непривычного волнения. На балах знати она точно знала, чего ожидать: расчётливых взглядов, оценивающих её родословную и состояние, вежливых улыбок, за которыми скрывались интриги и расчёт. Здесь же всё было иначе, и именно эта непредсказуемость заставляла её нервничать больше, чем любое светское мероприятие.

Они вышли к народу вместе, и Ярослава сразу отметила отсутствие привычных церемоний. Никакого глашатая, объявляющего их титулы, никакого церемониймейстера, выстраивающего порядок приветствий. Просто двое — князь и его будущая невеста — спустились с крыльца и направились к столам, где уже собрались жители острога.

Борис первым поднял глиняную кружку. Его загорелое лицо светилось искренней радостью, когда он заговорил:

— За княгиню! — голос командира дружины разнёсся над площадью. — За ту, что дралась рядом с нами на стенах, когда Бздыхи шли тысячами!

Толпа подхватила тост с энтузиазмом, который Ярослава никак не ожидала. Она замерла, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Десятки лет она привыкала к холодным расчётливым взглядам аристократов, к шёпоткам за спиной о «наёмнице» и «изгнаннице», к тому, как при её появлении дамы прикрывали рты веерами, обмениваясь многозначительными взглядами. Здесь же на неё смотрели совершенно иначе — с искренними улыбками люди, которые видели её в бою и уважали не за титул или родословную, а за дело.

Она ощутила тёплое прикосновение к руке и обернулась. Старая травница Агафья, сухонькая женщина с морщинистым лицом и неожиданно цепким взглядом, подошла к ней и взяла за обе ладони. Её пальцы были шершавыми от работы с травами, но удивительно тёплыми.

— Наш князь долго один был, — произнесла старуха негромко, но отчётливо, глядя Ярославе прямо в глаза. — Мы за него тревожились, знаешь ли, доченька. Хорошо, что теперь рядом будет кто-то, кто его понимает.

Ярослава не знала, что ответить. Слова застряли где-то на полпути, и она лишь молча сжала руки старухи, чувствуя, как что-то внутри её — какой-то давно выстроенный барьер — даёт трещину. Агафья понимающе кивнула и отступила, уступая место другим.

Мельник Степан, грузный мужчина с лукавыми глазами, поднялся со своего места и провозгласил тост за процветание княжеской семьи и всего острога. Его голос был торжественным, но в нём слышалась та же искренность, что и в словах Бориса.

Следом встал кузнец Фрол — широкоплечий, с руками размером с хороший окорок. Его тост заставил Ярославу вспыхнуть: