— Моя мама тоже умерла. Мне было двенадцать. Она долго болела, и я… я держала её за руку в последние минуты.

Сигурд посмотрел на неё. В глазах княжны не было слёз — только старая, давно приручённая боль.

— Тогда вы понимаете, — произнёс он негромко.

— Да, — Голицына кивнула, — Прекрасно понимаю.

— Это было давно. — Эрикссон помолчал. — У меня было два старших брата. Эйнар погиб три года назад, защищая северную заставу от драугров. Так мы называем Бездушных. А Свен… Свен жив, но искалечен. Хельбьёрн — огромная Стрига — перебил ему позвоночник. Теперь он не может ходить.

Принц коснулся шрама на левой скуле — машинальный жест.

— Этот шрам я получил в семнадцать, когда мы с Эйнаром выслеживали того же Хельбьёрна. Тварь с костяными когтями едва не снесла мне полголовы.

Василиса слушала внимательно, не перебивая. В её глазах не было жалости — только понимание. Она знала, что такое потеря. Что такое нести груз, который не выбирал.

— После смерти Эйнара я стал наследником, — продолжил Сигурд. — Кронпринцем. Это… тяжёлая ноша. Отец готовит меня к трону, но я всегда чувствовал себя воином, а не правителем. Мне проще сражаться с драуграми, чем выдерживать придворные интриги.

— Я понимаю, — Голицына чуть улыбнулась. — Больше, чем вы думаете.

Он помолчал, глядя в окно.

— На севере всё сложнее, чем кажется. Три королевства делят Скандинавию, и у каждого свои интересы. Норвежцы — потомственные аэроманты, их столица Берген построена на парящих платформах между фьордами. Они добывают Ледяное серебро в окрестных ледниках и управляют погодой над половиной Балтики. Гордый народ, но… ненадёжный союзник. Сегодня дружат, завтра их ветра топят твои корабли.

Кронпринц усмехнулся.

— А датчане… Датская Торговая Республика контролирует проливы между Балтийским и Северным морями. Ими правит Совет Купеческих Гильдий в Копенгагене — ни короля, ни конунга, только торговцы. Каждый корабль, что проходит через их воды, платит пошлину. Они производят лучшие навигационные артефакты в мире и держат торговые фактории по всей Северной Европе.

Сигурд покачал головой.

— Отец говорит, что править Лесным Доменом — значит постоянно лавировать между норвежскими амбициями и датской жадностью. Политика, союзы, торговые договоры… Я понимаю их важность, но душа моя не лежит к этому. Мне проще встать в строй с топором, чем торговаться за каждую палету Мирового Древа.

— Теперь ваша очередь.

Княжна помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила — сначала неуверенно, затем всё свободнее.

Она рассказала о любимом брате и мачехе, которая пыталась сломать её. О побеге из дома, о скитаниях, о том, как судьба занесла её в Угрюм — крохотный острог на границе с землями Бездушных.

— Угрюм, — повторила она с теплотой в голосе. — Настоящая жизнь именно там. Как в древности. Пограничье между необжитыми и цивилизованными землями. Бездушные, война, но и… честность. Без придворных интриг, без лжи. Там сразу видно, чего стоит человек.

Сигурд слушал, ловя каждое слово. Это было похоже на рассказы о северных заставах, где он провёл лучшие годы юности. Места, где важны дела, а не слова. Где нет места притворству.

— Вы хотели бы вернуться туда? — спросил он.

— Да. — Василиса не колебалась. — Москва… здесь слишком много козней. Я создана не для этого.

Кронпринц смотрел на неё — на эту женщину, которая говорила о битвах с Бездушными так же естественно, как придворные дамы говорят о нарядах. В ней не было ничего от изнеженных дочерей, которых ему сватали дома. Она была… настоящей.

— Я тоже, — произнёс он медленно. — Может, мне стоит поехать в Угрюм? Посмотреть, какова там жизнь на вкус?

Голицына подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — удивление, радость?

— Прохору всегда нужны хорошие воины, — она улыбнулась. Первая настоящая улыбка за весь разговор.

Сигурд улыбнулся в ответ. За окном садилось солнце, окрашивая стены гостевых покоев в золото и багрянец. Впервые за всю эту безумную неделю он чувствовал себя на своём месте.

Разговор с князем Голицыным занял около часа. Мы уединились в его личном кабинете — том самом, где больше полгода назад я впервые встретился с ним после возвращения Василисы в Москву.

Я не стал ничего скрывать. Рассказал о шантаже Строганова, о его требовании выдать Василису за сына Игоря, об угрозах раскрыть правду о смерти Елены. Рассказал и о том, как вытянул признание из графа под Сферой тишины, какие условия поставил и чем пригрозил.

Дмитрий Алексеевич слушал молча, но я видел, как белеют костяшки его пальцев на подлокотнике кресла. Когда я закончил, князь несколько минут смотрел в окно, и воздух в кабинете, казалось, загустел от едва сдерживаемой ярости.

Строгановы посмели шантажировать его дочь. Пытались принудить её к браку. Использовали трагедию, в которой сама Василиса была жертвой — ведь Елена отравила её мать.

Голицын поблагодарил меня за вмешательство. Сухо, по-деловому, но искренне. Он не собирался эскалировать ситуацию прямо сейчас — слишком много свидетелей на празднике, слишком высоки ставки. Но я видел в его глазах холодный расчёт человека, который умеет ждать. Строгановы заплатят сполна. Не сегодня и не завтра, но когда представится удобная возможность — князь Московского Бастиона возьмёт своё.

Мы расстались рукопожатием. Союз между нами стал крепче ещё на один кирпич.

В свои покои я вернулся уже затемно. Ярослава ждала меня, сидя в кресле у камина с бокалом вина. Рыжие волосы отливали медью в свете пламени.

Не успел я снять пиджак, как в дверь постучали. На пороге, прямой как фонарный столб, возвышался человек средних лет в неброском сером костюме — из тех, кого не замечаешь в толпе. Он коротко поклонился и произнёс:

— Ваша Светлость. Княжна. Его Светлость князь Шереметьев просит вас обоих о личной беседе. Приватно, без свидетелей.

Я переглянулся с Ярославой. Её лицо окаменело при упоминании этого имени.

— Когда? — спросил я.

— Сейчас, если вам угодно. Князь ожидает вас в своей комнате.

Интересно. Шереметьев не пришёл сам — после того, как я заставил его убраться с бала Императорской волей, это было бы немыслимым унижением. Поэтому послал посредника. Весьма расчётливый поступок с его стороны. Но сам факт того, что он вообще ищет встречи…

— Подожди за дверью, — велел я слуге.

Тот коротко поклонился и вышел. Створка тихо щёлкнула за его спиной.

Ярослава стояла у камина, сжимая бокал так, что побелели костяшки пальцев. Пламя отбрасывало рыжие блики на её волосы, и в этот момент она казалась ожившей статуей богини мести — прекрасной и опасной.

— Что он задумал? — её голос звучал глухо.

— Давай подумаем вместе.

Я прошёлся по комнате, машинально отмечая детали обстановки: тяжёлые портьеры, которые могли скрывать убийцу, единственное окно с видом на внутренний двор, расстояние до двери. Привычка, въевшаяся в кровь.

— Покушение?

Засекина фыркнула, но без язвительности — скорее задумчиво.

— Прямо во дворце Голицына? Он не самоубийца. Князь размажет его по стенке за нарушение гостеприимства, и Шереметьев это прекрасно понимает.

— Строганова это не остановило, но, допустим, согласен. Шантаж?

— Чем? — Ярослава повернулась ко мне, и в её серо-голубых глазах плескалось холодное пламя. — У него нет ничего на тебя. На меня — тем более. Я десять лет живу так, что любой шантажист сдохнет от скуки, изучая моё прошлое.

Я позволил себе лёгкую усмешку. Это было правдой — Засекина вела жизнь безупречную, как лезвие её клинка.

— Тогда, может, попытка решить конфликт миром?

Ярослава помолчала, обдумывая эту версию. На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Возможно, — признала она наконец. — После того, что ты устроил на балу, он мог занервничать. Вопрос в том, насколько сильно.