Полковник Чаадаев встретил меня у ворот. Его изрезанное шрамами лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Все готовы, Ваша Светлость.

На плацу выстроились кадеты. Больше двух тысяч детей в одинаковой серой форме, стриженые, чистые, сытые и здоровые. Многие из них ещё полгода назад рылись в помойках или попрошайничали на улицах.

Я прошёл вдоль строя, останавливаясь то тут, то там. Узнавал лица — Гришку Кадетского, вытянувшегося в струнку на правом фланге; маленького Кирилла Сергеева с огромными серьёзными глазами; других, чьи имена запомнил с первого дня.

Артём Генадьев стоял в третьем ряду. Худой, остроскулый, с тем же не по-детски серьёзным взглядом, который я запомнил из зала суда.

Я остановился перед строем. Две тысячи пар глаз смотрели на меня — настороженно, выжидающе. Дети, которых слишком часто обманывали взрослые.

— Сердцеед мёртв, — сказал я просто. — Крот мёртв. Директор приюта мёртв. Все, кто вас обижал — либо в земле, либо на каторге до конца своих дней.

Кто-то в задних рядах шумно выдохнул. Кто-то шмыгнул носом.

— Я не стану произносить красивых речей, — продолжил я, — поэтому скажу коротко. Вы теперь мои люди. А своих я не бросаю.

Артём стоял в третьем ряду, вытянувшись по стойке смирно. Одиннадцатилетний мальчишка с острыми скулами и взглядом, в котором было слишком мало детского. Он смотрел на меня — не с восторгом, не с благоговением. С чем-то более ценным. С доверием человека, который наконец-то поверил, что обещания могут выполняться.

Какой-то предмет привлёк моё внимание. В его руке была зажата короткая деревянная палочка, отполированная от частого использования. Оружие уличного ребёнка, привыкшего постоянно драться за свою жизнь.

Артём смотрел на меня долго — почти минуту. Потом его пальцы разжались, и самодельный кастет упал на землю.

Ему больше не нужно было оружие в кармане на случай, если придут плохие люди. Он мог позволить себе быть просто мальчишкой.

Я уже собирался отдать команду «разойтись», когда в первых рядах произошло движение.

Маленькая фигурка — мальчишка лет семи, не больше — выскользнул из строя и побежал ко мне. Кадеты расступились, слишком ошеломлённые, чтобы его остановить. Инструктор Цаплин дёрнулся было, но замер на полушаге.

Мальчик подбежал и обхватил меня за ногу, прижавшись всем телом. Маленькие руки вцепились в ткань брюк с силой, которой не ожидаешь от ребёнка, худого как воробей.

Я узнал его. Кирилл Сергеев. Тот самый, что в первый день спрашивал, будут ли их кормить каждый день. Тот, что вечером подошёл поблагодарить и пообещал стать солдатом.

На плацу стояла мёртвая тишина. Две тысячи кадетов, десяток инструкторов, директор корпуса — все замерли, глядя на нас.

Я не знал, что делать.

За две жизни я убил больше людей, чем мог сосчитать. Командовал армиями. Покорял королевства. Смотрел в глаза древним сущностям из иных миров. Но в данную секунду я понятия не имел, что делать с ребёнком, вцепившимся в меня с отчаянным доверием.

Мальчик что-то бормотал — так тихо, что я едва расслышал:

— Спасибо… спасибо, что они больше не придут…

Мгновение я стоял неподвижно. Что-то сжалось в груди. Что-то, что я считал давно умершим вместе с прежней жизнью. Горло сдавило, словно удавкой, а затем сделал единственное, что пришло в голову. Медленно опустил руку и положил её на стриженую голову мальчика.

— Не придут, — голос не подвёл, хотя слова дались мне с трудом. — Я никому больше не позволю вас тронуть и пальцем.

Кирилл поднял лицо. По его щекам текли слёзы, но он улыбался. Широко, открыто, так, как могут улыбаться только дети.

Чаадаев наконец откашлялся:

— Кадет Сергеев, вернуться в строй.

Мальчик неохотно отпустил мою ногу и побежал обратно. Строй расступился, пропуская его, и сомкнулся снова.

Я стоял перед ними ещё несколько секунд. Потом кивнул — коротко, по-военному — и направился к выходу.

Эти дети запомнят не слова. Они запомнят, что кто-то сделал ровно то, что обещал им.

В кабинете Верховного целителя царило гнетущее молчание. Тяжёлые изумрудные шторы были задёрнуты наглухо, и лишь пламя свечей в массивных бронзовых канделябрах отбрасывало пляшущие тени на портреты выдающихся целителей прошлого. Семь кресел располагались вокруг овального гранитного стола, однако одно из них — то, что обычно занимал Ратмир Железнов — пустовало.

Виссарион Борисович Соколовский медленно провёл пальцами, унизанными перстнями с драгоценными камнями, по шершавой поверхности стола. Его седовласая голова была склонена над разложенными бумагами, аристократические черты лица выражали холодную сосредоточенность.

— Итак, господа, — начал Верховный целитель, не поднимая взгляда, — полагаю, все вы осведомлены о масштабах катастрофы, которую нам устроил князь Платонов.

Он намеренно использовал титул — после восшествия на владимирский престол их противник уже не был безродным выскочкой. Это признание далось тяжело, но реальность следовало принимать такой, какова она есть.

— Катастрофа — это ещё мягко сказано, — мрачно заметил Шереметьев, грузный мужчина в сером пиджаке. Его обычно невозмутимое лицо было бледнее обычного. — Во Владимире арестовано всё руководство Общества Призрения. Директор главного приюта и казначей повешены за государственную измену. Семнадцать постоянных клиентов на каторге, включая четырёх членов Боярской думы.

— Тверь, Москва, Сергиев Посад, Нижний Новгород, — сухо перечислил Одоевский, поглаживая козлиную бородку. — Везде аресты, обыски, конфискации. Наши филиалы Фонда Добродетели закрыты. Общество Призрения официально объявлено преступной организацией на территории Владимира, Твери и Сергиева Посада. Газеты захлёбываются от восторга — «великая чистка», «торжество справедливости». А мы даже не можем ответить, потому что любая попытка защитить себя публично лишь привлечёт больше внимания.

— В Москве мы едва избежали полного провала, — добавила графиня Долгорукова, нервно поправляя высокий воротник тёмно-фиолетового платья. В её обычно надменном голосе звучало нечто похожее на страх. — Директор московского приюта успел вывезти детей за два часа до появления полиции — под предлогом отправки в загородный санаторий на лечение.

— Два часа… — многозначительно повторил Соколовский. — Кто предупредил?

— Наш человек в канцелярии князя Голицына, — ответила графиня. — Писарь в Сыскном приказе. Увидел ордер на обыск и успел передать весточку.

— Писарь, — Верховный целитель поднял бровь. — Наша безопасность зависела от какого-то писаря?

— От мелкого чиновника, которому мы платим сто рублей в месяц, — уточнила Долгорукова, и её голос дрогнул. — Если бы он заболел в тот день, или опоздал на службу, или просто решил промолчать…

— То полиция Голицына получила бы артефакты записи с компроматом на десятки московских бояр и чиновников из дюжины Приказов, — закончил Скуратов-Бельский, стоявший у окна. Невзрачный мужчина с бесцветными глазами говорил ровно, почти безучастно. — Плюс живых свидетелей. Плюс документы, которые директор не успел бы уничтожить.

— Дети сейчас в имении под Тулой, — добавила Долгорукова. — Но это временное решение. Рано или поздно придётся их… переместить.

Никто не стал уточнять, что именно означало это «переместить». Некоторые вещи лучше не произносить вслух.

— Сколько людей мы потеряли? — спросил Соколовский.

— Арестовано более сотни сотрудников по всему Содружеству, — ответил Шереметьев, сверяясь с записями. — Около тридцати уже дали показания. Казначей Общества во Владимире сохранил переписку, указывающую на Ефима Горчакова как координатора региона.

При упоминании этого имени воздух в кабинете, казалось, сгустился. Несколько членов совета обменялись тревожными взглядами.

— Горчаков, — медленно произнёс Соколовский. — Где он сейчас?