Я не шевельнулся, но внутри что-то напряглось.

— Продолжайте.

— Я прибыл выразить вам благодарность, Ваша Светлость. — Он чуть наклонил голову. — Триста лет наш род жил с клеймом проклятия. Триста лет мы не могли вернуться на землю предков. Вы уничтожили Кощея и освободили город. За это моя семья будет вечно вам признательна.

— Вот как?..

— Однако, — Чернышёв поднял на меня взгляд, и в нём больше не было ничего выжидающего — только холодная уверенность, — Гаврилов Посад принадлежит роду Чернышёвых по праву крови. Вы его отвоевали, и мы это ценим. Но теперь я прошу вернуть город законным владельцам.

Я несколько мгновений молча разглядывал гостя, оценивая его с холодной внимательностью. Худощавое лицо с острыми чертами, ранняя седина на висках, добротный, но неброский костюм — всё указывало на человека, который когда-то знавал лучшие времена. Перстень с фамильным гербом на безымянном пальце смотрелся единственным осколком былого величия.

Идиот или сумасшедший?

Этот вопрос занимал меня куда больше, чем сама претензия. Потому что претензия была смехотворна. На что он надеется? Как именно он собирается «возвращать» себе город? С какой армией? С какими ресурсами? У его рода было триста лет, чтобы подтвердить это самое «право крови». Триста лет, в течение которых Чернышёвы могли снарядить экспедицию, собрать войско, хотя бы формально заявить претензии. Но они этого не сделали — потому что не смогли.

А я смог.

Я стал полноправным правителем Гаврилова Посада по праву завоевателя. По праву того, кто вошёл в мёртвый город, уничтожил Кощея и освободил землю от скверны. Я пролил кровь своих людей за эти стены. Нет ни единой причины, по которой кто-то признал бы иное. Ни одна бумажка, ни один древний договор не перекроют такую победу.

Впрочем, если этот конфликт каким-то чудом выплеснется в правовое пространство, у меня есть козырь, который разнесёт любые притязания Чернышёвых в пыль. Дневник летописца и записи самого Бранимира, найденные в библиотеке дворца. Записи о том, как князь Чернышёв сам открыл портал в мир Бездушных. Да, по неосторожности, а не из злого умысла — он искренне верил, что прикасается к источнику силы, способному защитить его народ. Но это ничего не меняет. Он фактически принёс в жертву население целого города, даже если до последнего торговался с Тем-кто-за-Гранью, пытаясь спасти своих подданных. Десятки тысяч человек превратились в чудовищ по его вине.

Вынеси я это на публику, и род Чернышёвых получит клеймо предателей рода людского. Их будут сторониться, презирать, ненавидеть. Потомки тех, кто потерял родню в Гаврилове Посаде, не простят.

Но это оружие никогда не покинет ножны.

Причин хватало. Начать хотя бы с того, что туда и так мало кто хочет ехать из переселенцев. Репутация проклятого места — не шутка. Мы с Полиной только начали продумывать кампанию по привлечению людей, превращению символа смерти в землю возможностей. Если же станет известно, что там ещё и ритуал проводили, который превратил князя в Кощея, а процветающее княжество — в обитель мёртвых… никто не поедет. Вообще никто. Даже самые отчаянные искатели удачи трижды подумают, прежде чем ступить на землю, где когда-то открылись врата в мир Бездушных.

И это ещё не всё. В мире всегда хватало безумцев. Людей, готовых на самую чудовищную гнусь ради крупицы силы, даже без каких-либо гарантий на успех. Если же один из таких чокнутых узнает, что некто действительно смог прикоснуться к потусторонней силе Бездушных, пусть и с катастрофическими последствиями, таких «энтузиастов» станет гораздо больше. Один дурак с амбициями и магическим даром способен уничтожить целое княжество.

Нет. Дневники останутся там, где им и место — в моём личном архиве, под замком и охраной.

— Любопытно, — произнёс я ровным голосом, не выдавая ход своих мыслей. — Расскажите подробнее о вашем роде, Глеб Аристархович. Как случилось, что ваши предки покинули Гаврилов Посад именно за год до катастрофы?

Чернышёв чуть расслабился — видимо, ожидал немедленного отказа или вспышки гнева.

— Младшая линия, — пояснил он. — Мой дальний предок был вторым сыном князя Бранимира. Получил в вотчину несколько деревень к западу от города, почти на границе с Суздалем. Когда случилось… то, что случилось, он остался единственным выжившим носителем крови.

— И за триста лет род так и не попытался вернуть родовые земли?

— Мы пытались, — в голосе гостя промелькнула горечь, — но нам не хватило средств на такое громадное начинание.

Я кивнул, отмечая про себя искренность в его словах. Не лжёт, по крайней мере, в этом.

— Вы проделали долгий путь, — сказал я, поднимаясь. — И, полагаю, голодны. Позвольте пригласить вас разделить со мной обед. Обсудим ваше предложение в более подходящей обстановке.

Глеб явно не ожидал такого поворота. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженностью.

— Благодарю, Ваша Светлость.

Мы перешли в малую столовую. Жан-Пьер, мой повар-француз, оторвался за бутерброды по полной и превзошёл себя: на столе дымилась ароматная похлёбка с дичью, свежий хлеб, запечённое мясо с овощами. Чернышёв старательно скрывал голодный блеск в глазах, но я заметил, как дёрнулся его кадык при виде еды.

— Где сейчас обосновался ваш род? — спросил я, когда слуга разлил вино по бокалам.

— В Твери, Ваша Светлость, — Глеб отпил глоток, явно смакуя напиток. Видимо, давно не пробовал ничего подобного. — Небольшой дом на окраине. Скромно, но… достойно.

Скромно. Это слово сказало мне больше, чем длинная исповедь.

— Чем занимаетесь?

— Торговля, — он отвёл взгляд, — мелкая. Ткани, галантерея. Сводим концы с концами.

Еле сводим, понял я. Обедневший род, цепляющийся за остатки былого величия. Перстень с гербом — единственное, что осталось от славного прошлого.

— Вы женаты?

— Да, двое детей, — впервые в его голосе прозвучала теплота. — Сыну двенадцать, дочери восемь.

Я кивнул, продолжая есть. Картина складывалась ясная, как весеннее небо. Человек в отчаянном положении, решивший сыграть ва-банк. Услышал о моей победе над Кощеем и примчался во Владимир с единственным козырем — родовым именем. Никаких реальных ресурсов: ни денег, ни людей, ни связей. Только древняя фамилия и надежда на чудо.

Глеб, похоже, понял, что его раскусили. Пока я расспрашивал о пустяках — погоде в Твери, ценах на ткани, успехах детей в учёбе — в его взгляде постепенно угасала надежда. Он осознал, что каждый мой вопрос — это штрих к портрету, который я рисую в уме. Портрету обедневшего дворянина без единого козыря в рукаве.

Но я не стал унижать его этим знанием. Не указал на очевидное. Не рассмеялся в лицо. Просто продолжал вести светскую беседу, позволяя ему сохранить остатки достоинства.

В конце концов, он не сделал ничего дурного. Просто попытался использовать единственный шанс, который у него был, чтобы переменить шаткое положение своей семьи и дать ей надежду на будущее.

— Знаете, Глеб Аристархович, — произнёс я, отодвигая тарелку, — я встретил вашего предка. Лично.

Мой визави замер с бокалом на полпути ко рту, его брови взлетели к самой кромке волос.

— Бранимира Чернышёва?

— Его самого. В виде Кощея, — я откинулся на спинку кресла, наблюдая за реакцией гостя. — Он сохранил достаточно разума, чтобы устроить ловушку для моей армии. Под видом ритуала передачи власти сдал нам город, а потом попытался уничтожить всех, кто вошёл внутрь.

Глеб медленно опустил бокал. Его лицо побледнело.

— И он… он что-нибудь говорил?

— Говорил. Считал себя законным правителем, а нас — захватчиками. Триста лет мёртвый князь проводил советы с мёртвыми боярами, принимал доклады от Жнецов, устраивал праздники для своих «подданных», — я помолчал. — Он сам передал мне власть над городом. Произнёс древние формулы, вручил корону. Только потом попытался убить.

Надежда в глазах Глеба угасла окончательно. Он понял то, что я не стал произносить вслух: даже если существовали какие-то юридические основания для претензий Чернышёвых, сам Бранимир уничтожил их своими руками. Или тем, что от них осталось.