— Каков он был? — тихо спросил потомок. — Как выглядел?

— Почти человечен внешне. Строгие черты, прямая осанка воина. Но кожа матово-белая с чёрными венами, корона вросла в череп, доспехи срослись с телом. Вместо глаз — пустые шрамы.

Глеб вздрогнул.

— А город? Что от него осталось?

Я рассказал. О разрушенных улицах, о запахе смерти, пропитавшем каждый камень. О библиотеке с дневниками летописца, о тронном зале, где мёртвый князь принимал таких же мёртвых подданных. О погибших Стрельцах, о Марии Сомовой, закрывшей собой Василису от удара Жнеца. О ночных атаках волнами Бездушных. О ментальном воздействии, от которого люди сходили с ума, принимая врагов за друзей.

Чернышёв слушал молча, и с каждым моим словом его плечи опускались всё ниже.

Мы доели в молчании. Слуги сменили блюда дважды, но гость едва притронулся к еде — аппетит у него явно пропал. Наконец, когда со стола убрали десерт, я отложил салфетку и посмотрел на гостя прямо.

— Давайте начистоту, Глеб Аристархович. У вас нет ни армии, ни денег, ни юридических оснований, которые выдержат разбирательство в Переславской Палате Правосудия. Вы это знаете. Я это знаю. Зачем вы на самом деле здесь?

Несколько секунд он молчал. Я видел, как борются в нём гордость и отчаяние, как он взвешивает — продолжать блеф или открыться. Наконец что-то в его взгляде изменилось. Он решил рискнуть.

— Потому что я потомок человека, чьё имя ассоциируется с уничтожением целого княжества, — голос Глеба стал глуше. — Пусть никто не знает, что на самом деле там произошло, но прошлое нашего рода стало пятном на репутации. Моя фамилия — проклятие. Ни один князь не возьмёт меня на службу, ни один банк не даст в долг. А вы только что сделали невозможное — очистили Гаврилов Посад. Я подумал… если кто-то и способен дать Чернышёвым второй шанс, то только тот, кто не боится проклятий.

Искренность. Наконец-то.

Его слова имели привкус правды — той горькой правды, которую не выдумаешь. Проклятые роды существовали во все времена. Семьи, несущие клеймо за грехи предков, которых никогда не видели. В моей прежней жизни я встречал таких — потомков изменников, чьи имена стали синонимом предательства. Некоторые из них оказывались самыми верными слугами, потому что отчаянно хотели доказать, что они — не их предки.

Если Чернышёв не солгал, передо мной сидел человек, загнанный в угол обстоятельствами, которые он не выбирал. Такие люди либо ломаются, либо становятся чем-то большим, чем были.

Впрочем, была ещё одна деталь, которую я едва не упустил. Его первоначальная просьба — вернуть город. Настолько дикая, настолько заведомо невыполнимая, что…

Я чуть не рассмеялся, когда понял.

Это была проверка. Глеб хотел увидеть, что за человек сидит перед ним. Начну ли я кричать? Прикажу ли страже вышвырнуть наглеца? Оскорблюсь ли, как оскорбился бы любой местный князёк, услышав подобную дерзость от нищего просителя, или спокойно выслушаю?

Он выбирал себе господина. И хотел убедиться, что не ошибётся.

Но доверять одним лишь словам я давно разучился.

— Боюсь, меня ждут срочные дела, — сказал я, поднимаясь. — Давайте возьмём паузу. Приходите завтра к трём, продолжим наш разговор.

Он не стал спрашивать почему. Умный человек — понял, что ночь нужна мне не для размышлений, а для проверки его слов.

Коршунов не подвёл. К утру на моём столе лежало полное досье.

Глеб Аристархович Чернышёв, сорок пять лет. Род обеднел три поколения назад — ещё прадед промотал остатки состояния. Живёт в съёмной квартире в Твери, а не в «скромном доме на окраине», как утверждал. Последние деньги потратил на дорогу и приличную одежду для визита ко мне. Юридических оснований для претензий нет — это подтвердил Стремянников-старший.

Но было и другое. Человек, которого Родион нашёл в Твери — бывший компаньон по торговле — отзывался о Глебе хорошо. Честен, надёжен, держит слово. Когда их общее дело разорилось, Чернышёв мог сбежать с остатками капитала, но вместо этого честно разделил убытки. А ещё — и это заинтересовало меня больше всего — три года он управлял торговой лавкой в Твери. Начал с должности простого приказчика, за год поднялся до управляющего. Лавка процветала, пока купец не разорился по причинам, не связанным с работой Глеба.

Не запятнан. Не связан с моими врагами. Имеет управленческий опыт. Такой человек всегда пригодится…

На следующий день Чернышёв явился ровно в три. Вид у него был измученный — видимо, ночь провёл без сна, гадая о своей судьбе.

— Присаживайтесь, — я указал на кресло. — Город я вам не отдам. Но вот что могу предложить: должность в администрации острога. Пойдёте управляющим к воеводе, возьмёте на себя административные и хозяйственные вопросы, покажете в деле собственную управленческую компетенцию. Туда вскоре приедет большое количество переселенцев. Нужно позаботиться, чтобы им было, где жить и работать.

По сути, он получит ту же должность, которую в Угрюме занимает Захар.

— Назначу вам жалованье, дам жильё для семьи. Взамен — ваши знания, ваша работа и ваша лояльность, — я помолчал, давая словам осесть. — Быть может, когда-нибудь вы возглавите Гаврилов Посад, как и мечтали. Мои амбиции простираются за пределы имеющихся земель, и мне будут нужны верные люди.

Глеб вскинул голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, но он быстро взял себя в руки.

— Благодарю, Ваша Светлость, — он помолчал, явно подбирая слова. — Могу ли я узнать условия? У меня семья, и я должен понимать, смогу ли обеспечить детям достойное будущее.

— Пятьдесят рублей в месяц.

— Семьдесят, — он выпрямился, и я увидел в нём остатки аристократической гордости. — У меня двое детей, Ваша Светлость. Им нужно качественное образование.

Я едва не усмехнулся. Обедневший дворянин торгуется за каждый рубль — но торгуется достойно, не униженно.

— Шестьдесят. И обучение детей за счёт казны, когда в остроге откроется школа.

Чернышёв помолчал, потом кивнул.

— Я согласен.

Он поднялся, и я увидел, как расправились его плечи. Словно груз, давивший годами, наконец начал отступать. А потом Глеб сделал то, чего я не ожидал — опустился на одно колено.

— Я, Глеб Аристархович Чернышёв, — голос его окреп, — клянусь верно служить князю Прохору Игнатьевичу Платонову. Клянусь исполнять его волю, хранить его тайны и защищать его интересы. Да будет свидетелем моя честь и память моих предков.

Не формальная присяга чиновника начальнику. Настоящая — та, что приносили вассалы сюзеренам в старые времена. Он понимал, кому служит, и выбрал древний ритуал сознательно.

Я шагнул к нему и положил руку на его плечо.

— Принимаю вашу клятву, Глеб Аристархович. Служите верно, и род Чернышёвых обретёт новую славу.

Когда за ним закрылась дверь, я ещё долго стоял у окна, глядя на вечерний Владимир.

Враг, которого можно просто перекупить — плохой союзник. Он продаст тебя тому, кто заплатит больше. Но человек, которому дали шанс после безнадёги, когда он уже смирился с тем, что жизнь кончена — такой человек может стать самым верным из всех. Потому что он помнит темноту, из которой его вытащили. И знает цену протянутой руке.

Чернышёв не был идеальным кандидатом, но он был честен, имел нужный опыт и не был связан ни с одним владимирским родом. В Гавриловом Посаде мне нужен именно такой человек — тот, кто обязан всем лично мне.

Молчанов станет отличным воеводой, но он солдат, а не администратор. Ему нужен кто-то, кто возьмёт на себя хозяйственную рутину: расселение переселенцев, распределение земли, учёт ресурсов, разрешение споров. Чернышёв имел опыт управления лавкой — значит, умел считать, планировать, организовывать людей. А его фамилия… что ж, потомок древних правителей, восстанавливающий родовой город под моим началом — это история, которая сама себя рассказывает.

На следующий день я стоял на холме у восточной окраины Угрюма, наблюдая за муравейником строительства внизу. Правительственный квартал рос на глазах — там, где ещё в январе расстилалось заснеженное поле, теперь возвышались каменные остовы будущих зданий Приказов. Активно трудились геоманты, поднимая блоки тёсаного камня. Сотни рабочих копошились на лесах, перекрикивались десятники, стучали молотки, визжали пилы.