— Наша великая работа не может остановиться из-за одного человека. Бездушные не ждут, пока мы решим свои проблемы. Каждый потерянный год — это тысячи жизней, которые мы могли бы спасти. Мы переждём бурю, перестроимся и продолжим.

Свечи потрескивали в тишине, и пляшущие тени на стенах напоминали о призраках тех, кто уже заплатил за недооценку этой организации. Пустое кресло Железнова служило молчаливым напоминанием о цене провала.

Но для людей за этим столом оно было лишь временным неудобством. Гильдия существовала полвека. Она переживала войны, революции, смену династий. Переживёт и князя Платонова.

Рано или поздно.

Бронированный «Муромец» мерно покачивался на ровной дороге, отмеряя километры между Владимиром и Московским Бастионом. За окнами проплывали покрытые сочной молодой травой поля, редкие перелески и далёкие силуэты деревень — типичный пейзаж центральной части Содружества в мае. Я сидел на переднем сиденье рядом с водителем из личной охраны, а позади расположились две женщины, чьё присутствие превращало эту поездку в нечто большее, чем обычный визит вежливости.

Ярослава смотрела в окно, и я видел в зеркале заднего вида, как напряжены её плечи под чёрным дорожным платьем — еле убедил её отказался от камуфляжного костюма для этой поездки. Медно-рыжая коса с металлическими кольцами лежала на груди — даже собираясь на празднество, княжна не изменяла своим привычкам.

Она молчала уже добрых полчаса, и я знал причину этого молчания. В Москве будет Шереметьев. Узурпатор ярославского престола, убийца её отца — тот самый человек, ради мести которому Ярослава жила последние десять лет. И вот теперь ей предстояло находиться с ним под одной крышей, улыбаться, соблюдать этикет и не вонзить клинок ему в горло при первой же возможности.

Я понимал её лучше, чем она могла предположить. В прошлой жизни мне тоже приходилось делить трапезу с людьми, которых я мечтал повесить на воротах их собственных замков.

— Будем на месте через час, — сообщил Степан, сидящий за рулём.

Василиса, расположившаяся рядом с Ярославой, оторвалась от магофона и выглянула в окно. Дочь Голицына выглядела спокойнее, чем я ожидал — всё-таки она возвращалась домой впервые после смерти мачехи. Той самой мачехи, которую Василиса убила собственными руками, когда правда об отравлении матери вышла наружу. Официальная версия гласила, что княгиню Елену убил ливонский агент, но Строгановы наверняка строили собственные теории.

— Волнуешься, Василёк? — спросил я, повернувшись назад.

Зелёные глаза геомантки встретились с моими.

— Немного, — она пожала плечами с напускным безразличием, но я заметил, как она нервно теребит деревянную фигурку лисички — подарок от младшего брата Мирона. — Отец пишет, что всё уладилось. Строгановы получили компенсацию, дело закрыто. Но…

— Но ты не знаешь, как тебя встретят, — закончил я за неё.

Василиса кивнула. После того как я честно объяснил ей, что выбрал Ярославу, геомантка приняла это с достоинством, какого я не ожидал от импульсивной девушки. Мы остались друзьями, и я был благодарен ей за это. В мире, где каждый второй аристократ плёл интриги, искренняя дружба стоила дороже золота.

— Отец действительно изменился, — добавила Василиса тише. — По крайней мере, в разговорах по магофону. Но я не видела его с тех пор, как…

Она не договорила. И не нужно было.

Ярослава наконец отвернулась от окна и посмотрела на Василису.

— Строгановы могут сколько угодно строить теории, — произнесла она с лёгким сарказмом, — но без доказательств они бессильны. А твой отец — не из тех, кто позволит кому-то угрожать своей семье. Строгановы не посмеют открыто выступить против правителя целого Бастиона. А если посмеют — мы рядом.

Василиса благодарно улыбнулась, и я заметил, как напряжение в её плечах немного отпустило. Между этими двумя женщинами установилось странное взаимопонимание — возможно, потому что обе знали, каково это: потерять мать и жить с последствиями этой трагедии.

— К тому же, — добавила Засекина, и в её серо-голубых глазах мелькнула хищная искорка, — если кто-то из Строгановых решит устроить сцену на приёме, я с удовольствием отвлеку внимание на себя. Шереметьев тоже будет там, так что у меня есть… запасной план для скандала.

Она усмехнулась, и шрам, бегущий через её левую бровь, слегка побелел.

— Надеюсь, этот план не включает кишки твоего кровника, разбросанные по столу с канапе? — хмыкнув, уточнил я.

— Ничего не обещаю, — в тон мне ответила Ярослава и пожала плечами с напускным равнодушием, но я видел, как напряжены её пальцы на металлических кольцах косы. — Не волнуйся. Я умею ждать.

Я накрыл её руку своей на спинке сиденья. Короткое пожатие, и снова отстранилась. На людях мы старались соблюдать приличия, хотя после новогоднего поцелуя на балу во Владимире вся аристократия Содружества уже строила догадки о наших отношениях.

Откинувшись на сиденье, я задумался о предстоящем визите. Цели были просты: укрепить союз с Голицыным, показаться на публике с союзниками, не влезать в чужие интриги. Последний пункт был самым сложным. Московский двор славился многослойными играми, где каждое слово имело двойной смысл, а каждый жест мог обернуться политическим скандалом. Мне, привыкшему решать проблемы мечом и прямым словом, такая атмосфера претила, но положение обязывало.

К тому же Гильдия Целителей всё ещё держалась. Дышала на ладан, но упрямо цеплялась за жизнь. Поэтому от них можно было ждать любой провокации, начиная от яда в бокале с вином и кончая подкинутой ко мне в комнату мёртвой ночной бабочкой.

Час спустя Муромец въехал в Московский Бастион. Древние белокаменные стены возвышались над городом — свидетельство эпохи, когда Москва была столицей империи, а не просто одним из крупнейших городов Содружества.

Кремль встретил нас парадным въездом. Гвардейцы в парадной униформе с серебряным шитьём отсалютовали нашей колонне, ворота распахнулись, и машины въехали во внутренний двор.

Князь Голицын ждал нас на крыльце дворца, показав своё личное расположение. Правитель не стал бы так встречать чужих ему людей. Высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти с благородной проседью на висках и властным взглядом серых глаз выглядел импозантно, особенно если вспомнить правителя Суздаля князя Тюфякова… в смысле, Тюфякина. До чего же обмельчали многие правители в этом времени…

Рядом с Дмитрием Валерьяновичем стоял маленький Мирон — шестилетний княжич, сводный брат Василисы. При виде нас его глаза загорелись, а на лице расцвела широкая, беззубая улыбка.

— Лиса! — Мальчик сорвался с места раньше, чем отец успел его удержать, и бросился к сестре, врезавшись в её колени с такой силой, что геомантка покачнулась. — Лиса приехала!

Василиса опустилась на корточки, не заботясь о подоле дорожного платья на мокрых камнях, и обняла брата. Мирон вцепился в неё, уткнувшись лицом в её плечо, и что-то быстро зашептал — я разобрал только «скучал» и «камешки».

— Смотри, что я тебе привёз. — Василиса достала из кармана небольшой кусок малахита с характерными зелёными разводами. — Помнишь, ты хотел такой?

Мирон схватил камень обеими руками, разглядывая его с восторгом коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. Потом снова обнял сестру, прижимая подарок к груди.

Я смотрел на эту сцену и думал о другом. Мирон — шесть лет, открытая улыбка, абсолютное доверие к миру. Он не знал, что его мать отравила первую жену князя. Не знал, что сестра убила эту самую мать. Для него Елена просто «уехала лечиться далеко-далеко» — красивая ложь, которую взрослые сочинили, чтобы защитить детскую душу.

Однако Строгановы знали правду. Или догадывались. И рано или поздно кто-то из них решит, что шестилетний мальчик — удобный инструмент давления. Шепнуть ему на ухо пару слов, подбросить «случайно» услышанный разговор, дождаться, пока он подрастёт и начнёт задавать вопросы… Дети верят тем, кто к ним добр. А доброту можно разыграть.