— Можно связаться с Листьевым из «Голоса Пограничья». И с несколькими блогерами в Эфирнете. Организовать репортаж с места — первые добытчики, первые находки…

— Действуй. Через две недели я хочу видеть очереди желающих ехать в Посад, а не бегущих от одного его названия.

— И ещё одно, — я обвёл взглядом собравшихся. — Для настоящего изменения репутации нужно нечто большее, чем газетные статьи. Нужен молебен. Владимирский митрополит проведёт обряд очищения земель от скверны.

Огнев удивлённо приподнял седые брови.

— Церковный обряд?

— Именно. Это событие общечеловеческого масштаба — впервые за сотни лет территория отвоёвана у Бездушных. Не просто отбита атака, не удержана оборона, а именно отвоёвана земля, которую считали навсегда потерянной. Пусть митрополит освятит её, пусть священники отслужат панихиду по погибшим три века назад. Религиозный авторитет придаст всему предприятию иной вес.

Проницательная Василиса понимающе кивнула — она уловила и второй слой. Благословение церкви добавит легитимности не только городу, но и мне самому. Князь, вернувший людям землю и получивший на это божье одобрение — это уже не просто правитель, это символ.

— Я свяжусь с митрополией в Успенском соборе сегодня же, — добавил я. — Мне они не откажут.

— Ваша Светлость, нужен также надёжный воевода для острога, — заметил Огнев. — Кто-то, кто справится с управлением в таких условиях.

— Майор Молчанов, — ответил я без колебаний. — Он и так остался охранять город с тремя сотнями Стрельцов. Знает обстановку, проявил себя в походе. Официально повышаю его и назначаю воеводой. На его место в батальоне поставим кого-то из капитанов.

Полковник одобрительно хмыкнул.

— Молчанов — хороший выбор. Надёжен как скала.

Я вернулся к столу.

— Теперь практические детали. Сколько строительных артелей можем направить?

Стремянников заглянул в свои записи.

— Артель мастера Киняева как раз ищет работу. Ещё две полных артели готовы выступить в течение недели. Ещё одну можно собрать из мастеров в Суздале — там есть толковые плотники и каменщики.

— Отлично. Солдат для замены Стрельцов возьмём из второго батальона — сотню человек на ротационной основе, на первое время этого хватит. Потом они создадут собственную дружины из толковых переселенцев. Припасы для гарнизона закупаем в Суздале, чтобы сократить плечо доставки и снизить расходы на логистику. Князь Тюфякин будет только рад заработать.

— Когда объявлять набор переселенцев? — спросила Полина.

— Прямо сейчас. Составь объявление для газет и Эфирнета. Через месяц первые семьи должны прибыть на место.

Совещание продолжалось ещё час — мы обсуждали детали снабжения, охраны, строительства временных бараков. Каждый вопрос порождал десяток новых, но постепенно план обретал плоть.

Под конец я перевёл взгляд на Василису и Огнева.

— Теперь о другом. О тех Стрельцах, которые под мороком Кощея убили своих товарищей, не понимая, что делают.

Полковник помрачнел. Мускул на его скуле дрогнул, и он отвёл взгляд.

— Они сейчас в казармах, — продолжил я, — и я знаю, что творится у них в головах. Чувство вины за эти смерти. Чувство вины выжившего, когда рядом погибали друзья. Это разъедает изнутри хуже любой раны.

Василиса нахмурилась, в её глазах мелькнуло сочувствие.

— Им нужна помощь, — тихо сказала она.

— Нужна. И они её получат. — Я посмотрел на геомантку и полковника. — Поручаю вам двоим разобраться с этим. Найдите лекарей, которые умеют врачевать души, а не только тела. Священников, исповедников, целителей с даром к ментальной магии — кого угодно, кто способен помочь.

Огнев тяжело вздохнул.

— Заставить солдат говорить о таком непросто, Ваша Светлость. Для них это слабость.

— Знаю, но вас, полковник они уважают, как командира. Объясните, что разговор с лекарем — это не слабость, а часть лечения. Как перевязка раны. Если нужно — прикажите, но лучше убедите.

Василий Евгеньевич помолчал, потом медленно кивнул.

— Сделаем, Ваша Светлость. Я знаю нескольких священников при полковом храме, которые умеют слушать. И в Угрюме, кажется, есть целительница с даром к душевным недугам.

— Найду её и попрошу приехать, — включилась Василиса.

— Отлично.

Когда последние участники разошлись, я остался один у окна. За стеклом раскинулся Владимир — живой, шумный город под весенним солнцем.

Гаврилов Посад. Три века это название означало только смерть и ужас. Проклятое место, куда даже птицы не залетали.

Теперь оно станет источником силы. Из костей мертвецов — оружие для живых. Из пепла — новое поселение. Из страха — богатство.

Такова судьба проклятых мест, когда за них берутся люди с достаточной волей.

Вежливый стук в дверь заставил меня обернуться.

— Войдите.

Савва Михайлович, степенный седой мажордом, служивший ещё при Веретинском, вошёл с серебряным подносом в руках. На подносе лежал конверт из плотной кремовой бумаги, запечатанный алым сургучом с оттиском герба — двуглавый орёл Московского Бастиона.

— Ваша Светлость, срочная корреспонденция из Москвы. Курьер ожидал вашего возвращения три дня.

Я взял конверт, сломал печать и развернул письмо. Каллиграфический почерк княжеской канцелярии сообщал о торжествах по случаю двухсот пятидесятилетия основания Московского Бастиона. Начало мая, грандиозный приём, приглашены все княжества Содружества и иностранные гости. Отдельной строкой — личное приглашение от князя Дмитрия Валерьяновича Голицына.

Я перечитал письмо ещё раз, прикидывая расклады. Голицын приглашал меня не просто как соседа — я спас его дочь, разоблачил заговор против него, стал союзником Москвы. Отказаться означало нанести оскорбление.

Вот только и Василиса тоже будет там. Как дочь князя, она не может не присутствовать на главном празднике года. А значит, будут и Строгановы — родственники убитой ею мачехи. Герасим Строганов, брат покойной Елены, до сих пор искал зацепки по тому делу. Напряжённость между ними грозила перерасти в открытый конфликт в любой момент.

И это ещё не всё. Шереметьев и Щербатов — князья, недовольные моим возвышением, — тоже получат приглашения. Тюфякин предупреждал меня о их враждебности. Возможна конфронтация, причём публичная, на глазах у всего Содружества.

— Что-то ещё? — спросил я, заметив, что мажордом не уходит.

Савва Михайлович чуть замялся — редкое для него проявление неуверенности.

— Ваша Светлость, в приёмной ожидает некий господин. Прибыл ещё утром, до вашего совещания. Охрана его проверила — не опасен, оружия при нём нет. Однако чего конкретно желает, не сообщает. Говорит лишь, что имеет дело исключительной важности и намерен обсудить его лично с вами.

— Имя?

— Назвался Глебом Аристарховичем. Фамилию не уточнил, — мажордом позволил себе едва заметную паузу. — Если не желаете его принимать, будем выдерживать в приёмной до тех пор, пока сам не откланяется.

Я усмехнулся про себя. Савва Михайлович умел формулировать изящно — «выдерживать в приёмной» звучало куда благороднее, чем «мариновать до посинения».

— Впустите его.

Через минуту в кабинет вошёл мужчина лет сорока пяти — худощавый, с острыми чертами лица и тёмными волосами, тронутыми ранней сединой на висках. Одет он был добротно, но без показной роскоши: тёмно-синий костюм, серебряные пуговицы, начищенные туфли. На безымянном пальце тускло блеснул перстень с гербом — я не сразу разобрал изображение.

Гость остановился в трёх шагах от стола и коротко поклонился.

— Ваша Светлость. Благодарю, что нашли для меня время.

— Присаживайтесь, — я указал на кресло напротив. — Чем обязан?

Мужчина сел, положив руки на колени. Его взгляд был спокоен, но я уловил в нём что-то выжидающее — словно он готовился к определённой реакции.

— Меня зовут Глеб Аристархович Чернышёв, — произнёс он размеренно. — Я являюсь прямым потомком рода Чернышёвых по младшей линии. Той самой, что покинула Гаврилов Посад за год до… катастрофы.