— Есть ещё вариант, — добавил я. — Он может попытаться разделить нас, предложить тебе что-то напрямую, минуя меня, посеять раздор между союзниками.

— Не выйдет, — отрезала Ярослава.

— Знаю. Но он может этого не понимать.

Княжна сделала глоток вина и поставила бокал на каминную полку. Её движения были резкими, напряжёнными, выдавая внутреннее волнение, которое она старалась скрыть.

— Чего ты хочешь? — спросил я прямо. — Идти или нет? Решение за тобой.

Она помолчала, глядя в огонь. Потом подняла на меня глаза — спокойные, расчётливые. Взгляд командира, а не обиженной девочки.

— Хочу услышать, что он предложит, — сказала она. — Новая информация порой даёт неожиданные козыри для дальнейших ходов. Даже если его предложение окажется дерьмом, я буду знать, как далеко он готов зайти, чего боится, на что рассчитывает.

Я кивнул, не скрывая одобрения. Она не давала эмоциям застилать глаза — ненависть к убийце отца не мешала ей думать стратегически.

— Тогда идём.

Вскоре слуга вёл нас по коридорам дворца Голицыных — мимо портретов предков в тяжёлых рамах, мимо ваз с живыми цветами, мимо неприметных охранников, которые смотрели сквозь нас с профессиональным безразличием. Шереметьев, как выяснилось, попросил у князя помещение для приватной беседы, представив это как попытку загладить инцидент на балу.

Комната оказалась небольшой гостиной в гостевом крыле. Два кресла, диван, низкий столик с графином и бокалами. Тяжёлые шторы задёрнуты, светокамни в канделябрах отбрасывают мягкий свет. Обстановка располагала к доверительной беседе, но я не собирался расслабляться.

Павел Никитич Шереметьев поднялся нам навстречу. Высокий, поджарый, с ледяными глазами и безупречной осанкой. Десять лет назад он ударил своего господина в спину, а теперь стоял перед нами, изображая радушного хозяина.

— Прохор Игнатьевич, Ярослава Фёдоровна, — он склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, — благодарю, что приняли моё приглашение.

Ярослава молчала. Её лицо превратилось в маску — ни единой эмоции, только холодное презрение в глазах.

— Перейдём к делу, — сказал я, присаживаясь в предложенное кресло. — Время позднее.

Шереметьев кивнул, словно ожидал такого начала. Его пальцы чуть дрогнули — единственный признак нервозности, который он не сумел скрыть.

— Разумеется. Я хотел бы урегулировать наши разногласия.

— Разногласия? — голос Ярославы резанул воздух, как клинок. — Интересный выбор слова для убийства моего отца.

Узурпатор не вздрогнул, но я заметил, как напряглись мышцы его челюсти.

— Княжна, события десятилетней давности, — он сделал паузу, подбирая слова, — были трагическими для всех вовлечённых сторон. Я не прошу вас простить. Я предлагаю разумный компромисс.

— Говорите, — бросил я.

Шереметьев выпрямился, собирая остатки достоинства.

— Первое: отмена награды за голову княжны Засекиной — полная и безоговорочная. Второе: публичные извинения через глашатаев Ярославского княжества за некорректные формулировки в отношении её семьи. Третье: возврат личного имущества рода Засекиных, которое было конфисковано после смены власти.

Он замолчал, ожидая реакции.

Я мысленно анализировал услышанное. В первую очередь я понял главное: Шереметьев реально испугался после нашей конфронтации на балу. Я показал, что не боюсь открытого конфликта и готов воевать. Я не пустая угроза — я уже действительно казнил узурпатора Сабурова, разбив его армию. Война с Владимиром — это война, которую Ярославль скорее всего не выиграет. Павел Никитич понимал всё это и решил, что лучше договориться сейчас, пока ещё есть что нам предложить.

Ярослава презрительно фыркнула.

— Если это всё, мы пойдём.

Шереметьев побледнел. Он даже не успел дойти до того, что хотел получить взамен, а его первый вариант уже отвергли. Я видел, как нервно дёрнулся уголок его рта.

— Есть расширенное предложение, — его голос чуть дрогнул. — Всё вышеперечисленное, плюс официальное наделение вас титулом графини с полным признанием вашего статуса аристократки. Земельная вотчина в Ярославском княжестве — плодородные земли возле Красного Холма. Финансовая компенсация за годы изгнания.

Понятно, таким образом, княжна больше не будет беглянкой без кола и двора. У неё появится земли, официальный титул, доход и законный статус.

Шереметьев готов был торговаться, и это означало, что он действительно в панике. Узурпатор, который десять лет держал власть железной хваткой, теперь суетился, как купец на базаре, пытающийся сбыть залежалый товар.

Я заметил, как Ярослава чуть наклонила голову, прислушиваясь. Это предложение было уже весомее, и она это понимала.

— И что вы хотите взамен? — спросила Засекина, её голос звучал ровно, без прежнего презрения.

— Ваш публичный отказ от претензий на ярославский престол, — Шереметьев заговорил быстрее, чувствуя, что его слушают. — Гарантии ненападения со стороны Владимирского княжества. Публичный отказ князя Платонова поддерживать притязания Засекиных на трон. И признание меня законным князем Ярославским от вас обоих.

Повисла тишина. Свечи потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Выражение лица Ярославы изменилось. Прежнее ледяное презрение сменилось чем-то иным — она задумалась, и это было заметно. Графиня с собственными землями — это уже не изгнанница с отрядом наёмников. Реальные активы, реальное положение в обществе, законный статус вместо клейма беглянки с ценой за голову. Предложение было весомым, и Засекина это понимала.

Я видел, как она взвешивает услышанное — не отмахнулась сразу, как от первого предложения. Однако потом её губы дрогнули в усмешке, холодной и острой.

— Вы предлагаете мне графский титул взамен княжеского, — произнесла она негромко. — Клочок земли у Красного Холма взамен целого княжества. И за это я должна признать вас законным правителем и отказаться от всех претензий? — она чуть наклонила голову, разглядывая узурпатора так, словно тот был насекомым под лупой. — Вы либо считаете меня дурой, либо сам не понимаете, насколько слаба ваша позиция.

Шереметьев побледнел. Я видел, как он судорожно сглотнул, как заметались его глаза. Второй вариант провалился, и теперь ему оставалось либо уйти ни с чем, либо выложить последний козырь.

Он решил пойти ва-банк.

— Есть третий вариант, — голос узурпатора звучал глухо, почти через силу. — Всё вышеперечисленное плюс признание княжны Засекиной моей наследницей. Если я умру без прямых потомков — а у меня нет детей, и, — он запнулся, — лекари подтвердили, что не будет.

Я невольно приподнял бровь. Шереметьев только что признался в бесплодии — немыслимое унижение для главы целого княжества. Он фактически предлагал отложенную капитуляцию.

— Трон, который вы украли у моего отца, — медленно произнесла Ярослава, — вернётся ко мне после вашей смерти. Такого ваше предложение?

— Да.

Я молча анализировал ситуацию. Шереметьев хотел доправить до своей смерти, а после этого ему было всё равно, кто займёт трон. По сути, предложение было весомым: титул, земли, официальный статус наследницы. Но проблема заключалась в другом — Шереметьев жил в старой парадигме, где один князь владеет одним княжеством и это предел его амбиций. Он не понимал, что правила уже изменились, что Ярослава больше не одинокая изгнанница, мечтающая вернуть родовое гнездо, что за ней стоит сила, способная перекроить карту Содружества.

И всё же передо мной вставала дилемма. Я обещал вернуть ей княжество, а предложенное — это не княжество, во всяком случае не сейчас. Я публично назвал Шереметьева узурпатором, и договариваться с ним означало отступление от собственных слов. Но война с Ярославлем сейчас означала бы отвлечение ресурсов от других проблем: Гильдия Целителей ещё не добита, Гаврилов Посад нужно восстанавливать, Угрюм перестраивать…

Решение должно быть за Ярославой — это её месть, её трон, её выбор. Но если она примет предложение, как это скажется на моей репутации? Князь Платонов, который сначала публично клеймит узурпатора, а потом торгуется с ним за столом переговоров?..