Сзади что-то зашуршало.

– Позволите, Ольга Константиновна? – мягко спросил Милославский-Керн. Я кивнула, и телохранитель, передав ему зонт, отступил.

– Зайдите, мокро же.

– Я привычный.

– И всё же.

Он подчинился и оказался недопустимо близко ко мне, немного позади, но не так, как подходит охрана. Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы он понял мои чувства. Может, разделил бы их. Но я не знала, как их выразить. Как объяснить, что я испытываю на этой земле? Для кого-то она священная, намоленная, а для меня – древняя. И это куда дороже святости.

– Когда-то вон там, – негромко произнёс Милославский-Керн, указывая ладонью в сторону, за церковь, – стояли медно-плавильные заводы. Дымило, наверное. Мне почему-то представляется…

– Столбы дыма за церковью? И крестьяне, которые снимают шапки, морщатся и ругаются между собой.

– Тут бунтовали, зло, яростно.

– Вы интересуетесь историей?

Он улыбнулся, вздохнул и виновато покачал головой:

– Я просто любопытен. Вчера читал Сетевую Энциклопедию полночи. А теперь мы приехали, и всё это оживает у меня перед глазами.

Сколько человек пыталось добиться моего расположения, притворяясь, будто разделяют увлечение историей! Меня подкупила его искренность, простое признание.

– Мне приятнее представлять это место ещё до всех заводов, – сказала я, направляясь к другой церкви, тоже древней и прекрасной, – всю эту землю, где-то распаханную, где-то огороженную под дворы. Рыбацкие лодки на берегах.

– Они всё ещё здесь, – кивнул мой собеседник.

– Это туристические. Не то!

– Вы знали, что епархия не желала вообще пускать туристов? Были споры и целые судебные заседания, дошло до Её Величества Марии. Она сама съездила, осмотрелась и велела строить гостиницы на другой стороне. Криков было!

– Представляю…

У бабушки с историческими памятниками были какие-то особенные отношения. И столько, сколько она сделала для развития внутреннего туризма, не делал, кажется, вообще никто и нигде. Не все были этому рады – особенно церковь и те дворяне, которым пришлось распахивать двери фамильных усадеб для посетителей.

Но она была такой мощной фигурой, что с ней редко отваживались спорить. Великая женщина. Она умерла, когда мне было пять, я её почти не знала. Но запомнила широкие ладони с короткими пальцами, кольцо с рубином, громкий смех и тонкий запах ландышей. Их ей охапками приносил дедушка.

В церкви стоял полумрак, пахло древесиной, теплом, чем-то мшистым. Эти запахи мешались с терпкими ароматами благовоний. Сама служба чем-то неуловимо напомнила мне не питерскую показуху, а греческие богослужения, которые с раннего детства приводили меня в восторг и трепет.

После дня в Кижах, казалось бы, мы все должны были настроиться на высокое. Но, расположившись в моём спальном вагоне девичьей компанией, болтали о ерунде. Обсуждали Петрозаводск, конечно, губернаторшу-бабушку, очаровательный детский хор, который нас провожал. И, каким-то непонятным образом, вдруг заговорили о мужчинах, браках и отношениях.

– Я бы хотела замуж, – произнесла Соня.

– Серьёзно?!

– Почему нет? Это же хорошо, когда есть мужчина, который тебя любит. И ребёнок от него. Разве нет?

Мы переглянулись. Брак родителей Сони был весьма специфическим. Старшая Каменская управляла семейным делом и была состоятельной фабриканткой, тогда как её супруг жил в имении и растил сортовые арбузы. Угадав наши мысли, Соня быстро добавила:

– Не как у мамы с папой! Хочу, чтобы мужчина был как каменная стена, чтобы принимал самые важные решения. Я тоже буду решать, но так здорово, когда кто-то может забрать часть ответственности?

Я подумала, что в чём-то Соня права. Только вот мою ответственность не передашь и не разделишь.

– Главное, чтобы он не диктовал мне, как жить! – воскликнула Машенька. – И чтобы был нежным. Все эти грубияны… Брр!

– Мне нужен богатый и знатный, – ничуть не стесняясь, сообщила Анастасия.

Она слегка освоилась среди нас, расслабилась и уютно устроилась в большом кресте напротив меня.

– Неужели дела у графа Толстого так плохи? – удивились мы.

Анастасия вздохнула:

– Не так… Но нас четверо, и только старшему светит наследство. А я, честно говоря, хочу свой дом, желательно не деревенскую избушку.

– Ты можешь остаться при дворе, – пожала плечами Соня, лежавшая у меня в ногах. – У нас хорошо.

– Фрейлиной до старости быть нельзя – неприлично. При Оле я бы осталась, а делать карьеру… Не женское дело, уж простите. Так что я годика два похожу, а потом начну поиски.

– А вот так, в теории, за кого бы пошла?

Загибая пальцы, Анастасия перечислила:

– Сынок Вяземского – это раз. Шуйский-средний – это два, он тётке наследует. Из уральских можно кого-нибудь посмотреть. Ну и Юсупов, конечно.

– Да ладно? Вышла бы за Юсупова?! – ошарашенно протянула Соня, и я полностью разделяла её чувства.

– А почему бы нет? Знатнее не бывает, нестарый, богатый как чёрт, внешне… ну не красавец: это его бабка виновата. Так-то Юсуповы всегда были хороши, особенно мужики. От бабки эта тяжеленная челюсть. Но и не урод ведь.

– Он тебя никогда не полюбит, – вздохнула романтичная Машенька, и на её круглых пухлых щеках проступил заметный румянец.

– Ты же по нему ещё неделю назад сохла! – напомнила я, стараясь сдержаться и не засмеяться от неловкости темы.

– Я и сохну. Но это одностороннее высокое чувство, я в него влюблена как в героя русского романа – как в Болконского или в Базарова. А вот замуж…

– Да причём тут любовь? – отмахнулась Анастасия. – Я в неё не верю. Особенно в знатной семье. Наследника я рожу, хоть троих, у меня здоровье крепкое. А дальше они жили долго и счастливо: он в Москве, она в Петербурге.

– О, ну, – Соня ухмыльнулась, – для рождения наследников сначала требуются определённые действия…

– Соня! – завопила я.

– Что – Соня?

– Чёрт бы тебя…

– Подумала про Юсупова в постели? – она заржала, а я закашлялась в ладонь, вытерла выступившие слёзы и объявила:

– Девочки, я ввожу новое правило. С этого вечера слова «Юсупов» и «постель» не должны стоять в одном предложении.

Воображение у меня живое. Есть такой метод, чтобы меньше бояться незнакомых и важных людей – представлять их голыми. Так вот, некоторых людей вообще никогда не стоит представлять голыми. Совсем никогда.

– А синонимы? – строго уточнила Машенька, красная как рак.

– И синонимы тоже, – сообщила я.

Мы продолжали хихикать, а Соня сказала задумчиво:

– А Милославский-Керн красавчик, да?

Анастасия скривилась:

– Нищий как церковный мыш без мягкого знака.

– Да я же не про кошелёк, а про лицо! Хоть картины пиши.

Тут я смутилась окончательно. Общество Милославского-Керна было мне по-настоящему приятно, и я вдруг испугалась, что девочки заметят наши с ним беседы, сделают какие-нибудь выводы, наверняка неправильные… Заметили.

– А это уже вопрос к Ольге Константиновне, желает она писать с него картины или нет. – Анастасия наморщила нос. – Но смотрит он томно.

– Смотрит… – как-то задумчиво согласилась Соня, отводя взгляд. – Тебе он нравится, Оля?

Я сначала помотала головой. Потом пожала плечами. Потом кивнула. Анастасия подытожила:

– В переводе, это означает: нет, не знаю, да. Если подумать, это хороший вариант. Не только из-за прекрасных глаз.

У меня заметно потеплели щёки. Пожалуй, даже обсуждение голого Юсупова было не так плохо.

– Он при дворе, в самом ближнем круге, – продолжила подруга, – не побежит болтать к прессе.

– Если с этой точки зрения, – задумчиво протянула Анастасия, – то правда хорош. И какие глаза! Да там и помимо глаз есть, на что полюбоваться. Например…

– Настя!

Она безжалостно закончила:

– Например, какая задница!

Я резко откинулась на подушки и закрыла лицо руками. Это было всё равно что вернуться в школьные дни, когда мы с девчонками сидели в спальне после отбоя и шёпотом сплетничали. Только мы теперь выросли – и разговоры стали ещё более смущающими. Кто-то ещё что-то сказал, кто-то ответил, я не выдержала и запустила в Соню подушкой. Она отбилась – и вот, мы все вчетвером уже оказались в кровати, увлечённые самой настоящей битвой.