— Они думают, что, убрав имена, обезвредят удар, — хрипит Ашгар, водя толстым пальцем по колонкам. — Но вот это… сумма переплаты за уголь для муниципальных котельных за три года. Вот это — разница в сметах на ремонт доков. Цифры кричат громче любых фамилий. Каждый угольщик, каждый грузчик, каждый, кто платит муниципальный налог, увидит, кто именно ворует.

Неделю спустя

Просыпаюсь от низкого, ровного, знакомого гула, идущего сквозь деревянный пол. Я лежу на узкой, но прочной койке в комнате над цехом Молота, ещё не успев привыкнуть к тому, что особняк Ашгара уже стоит одиноко с табличкой “продаётся”. Воздух здесь пахнет деревом, маслом, бумагой и лёгким, едва уловимым запахом его кожи.

Поворачиваю голову, его половина кровати пуста, одеяло отброшено. Ашгар всегда встаёт раньше, но я не чувствую тревоги от его отсутствия. Его нет в этой комнате, но он точно есть этажом ниже, в жизни этого места.

Встаю, быстро переодеваюсь и спускаюсь по узкой лестнице, ведущей прямо в цех. Утро уже в разгаре. Домовые мерно движутся у станков, их пар клубится в лучах пыльного солнца, пробивающегося через высокие окна. Ашгар стоит у главного пресса, склонившись над разложенным чертежом вместе с Лео, который теперь будет ещё одним работником здесь. Ашгар говорит негромко, тыча пальцем в какую-то деталь. Лео внимательно кивает.

Я останавливаюсь на последней ступеньке, просто наблюдаю. Ашгар поднимает взгляд, чувствуя мой взгляд на себе. Он слегка кивает, желая мне доброго утра и возвращается к чертежу.

Иду в его кабинет, куда сейчас поставили и мой стол, на котором уже стоит дымящаяся кружка кофе, чёрного как смоль.

Рядом аккуратная стопка вчерашней почты и свежий, ещё пахнущий краской номер «Королевского вестника». На первой полосе виднеется маленькая заметка в углу: «Бывший советник де Ланкр покидает город для поправки здоровья». Никаких подробностей. Никаких скандалов. Тихий, безболезненный уход.

Сажусь, разбираю письма. Счёт от поставщика бумаги. Письмо из Гильдии печатников с предложением о сотрудничестве. Анонимная записка с парой новых цифр по поставкам стали, переписанных незнакомым почерком. Союзники шлют записки.

Работаю. Пишу черновик материала о новых муниципальных тарифах.

Дверь открывается, и Ашгар входит, неся под мышкой свёрток, пахнущий свежей краской и металлом. Молча разворачивает его на столе, отодвигая мои бумаги.

— Смотри, — произносит он.

Это оказывается эскиз небольшой, компактной печатной машины. Почти игрушечной по сравнению с нашим исполином.

— Для листовок, — поясняет он, следя за моей реакцией. — Дешёвая бумага, быстрая печать, один человек в управлении. Можно печатать там, куда газета не дойдёт. Во дворах. На углах. В цехах. Лео будет работать с ней

Я вглядываюсь в линии, понимая гениальность замысла.

— Газета для тех, кто умеет читать и может купить, — продолжаю я его мысль. — Листовка для всех. Её можно бросить, приколоть, прочитать вслух в таверне.

— Домовые могут собрать прототип из старых деталей. Дёшево.

Вечером мы поднимаемся обратно в нашу комнату. Долги висят над нами дамокловым мечом. Враги не исчезли, но затаились. А здесь, в этих стенах из грубого дерева, под постоянный гул сердца «Молота», чувствуется странный, нерушимый покой.

Ашгар стоит у раковины, смывая с рук машинное масло. Я сижу на краю кровати, наблюдая за игрой мышц на его спине под тонкой тканью рубашки.

Он вытирается, поворачивается.

— Тяжело жить так? — спрашивает он, приближаясь. — Не жалеешь, что связалась со мной?

— Нет, — честно отвечаю я. — Страшно было остаться одной с долгами отца и без денег. Сейчас нормально.

Он медленно подходит, садится рядом. Пружины кровати скрипят под его весом.

— Нормально, — повторяет он, пробуя это слово на вкус. — Это больше, чем я ожидал когда-либо иметь.

Его рука находит мою в темноте, а пальцы сплетаются с моими.

Тишина между нами сгущается. Он ещё сидит, а я уже чувствую тепло его кожи сквозь тонкую ткань рубашки, слышу его ровное, чуть замедленное дыхание. Ашгар поворачивает голову, и в полумраке я ловлю его взгляд. Он поднимает нашу сплетённую ладонь и медленно, не отрывая взгляда, прижимает её к своей груди. Я чувствую под пальцами биение его сердца.

— Рита, — говорит он, прежде чем на нас обрушится тишина.

Затем склоняется и его губы находят мои без спешки. Я отвечаю.

Ашгар помогает мне снять халат, его движения удивительно неторопливы. Я стягиваю с него рубашку, и в тусклом свете вижу рельеф мускулов.

Мы опускаемся на кровать, и пружины скрипят под нашим общим весом. Он нависает надо мной, заслоняя слабый свет, и я тону в его тени, в его тепле. Он не торопится. Его ладони скользят по моим бокам, по рёбрам, к плечам, будто заново, с бесконечным вниманием, проверяя, всё ли на месте.

— Я здесь, — шепчу я ему в губы, чувствуя, как что-то в нём разжимается, сдаётся. Последняя крепость.

Он входит в меня медленно и большой, острый вздох вырывается из моей груди. Я обвиваю его ногами, руками, принимая всю его тяжесть, всю его мощь. Мы движемся в едином, неспешном ритме, подчиняясь потребности быть ближе, чем позволяет кожа, слиться в одно целое против всего мира, который остался там, за стенами. Он смотрит мне в глаза, и я не отвожу взгляд.

Кульминация наступает глубокой волной, которая начинается где-то в самом сердце и медленно, неумолимо растекается по всему телу, смывая остатки страха, напряжения, прошлого. Он глухо стонет, уткнувшись лицом в мою шею, и я чувствую, как его тело на секунду каменеет, а потом обмякает всей своей тяжестью на мне. Я не хочу, чтобы он двигался. Пусть давит. Эта тяжесть — единственное, что имеет смысл.

Мы лежим так долго, слушая, как наши сердца замедляют бешеную пляску, возвращаясь к общему, ровному ритму.

И я рада просто быть с ним.

Гул «Молота» похож на ровный, уверенный бой гигантского сердца. Я стою у стола, разложив свежий, еще пахнущий типографской краской оттиск нашей первой листовки.

Ашгар сегодня вынес из подвала прототип. Маленькая, юркая машина, похожая на дерзкого жука, стоит рядом с великаном-прессом и тарахтит, выплевывая один за другим грубые, дерзкие клочки бумаги. После громких статей о Ланкре, мы берёмся за новую фигуру.

«Инспектор Дейл освещает свой карман. А вы платите за свет», — читаю я вслух.

Лео, смазывая шестеренки, ухмыляется.

— На рыночной площади такие растащат быстрее, чем горячие пирожки. Там каждый второй платит эти поборы.

Ашгар молча кивает. Валон дал нам легальный щит. Де Верни — финансовый рычаг. Но настоящее оружие мы должны выковать сами. Здесь и сейчас. И это оружие правда, упакованная так, чтобы ее мог поднять и прочитать любой, даже не умея толком разбирать буквы.

— Брошюры про уголь для муниципалитета готовы? — поворачиваюсь я к Ашгар.

Он указывает подбородком на стопку у станка.

— Цифры из старого отчета де Ланкра и свежие расценки с биржи. Рядом. Без комментариев. Просто цифры. Пусть сравнят.

В этом наша сила. Мы показываем, сводим факты лицом к лицу, и они начинают кричать сами.

Дверь в цех скрипит. Входит сам мэтр Валон в темном, немарком плаще.

— Полагаю, это и есть ваш партизанский тираж, о котором вы писали? — Он берет со стола одну из листовок, изучает. Его тонкие губы чуть искривляются. — Эффективно. Барон де Верни будет доволен. Дейл ему, как кость в горле, давно уже. Где планируете распространять?

— Там, где болит, — глухо отвечает Ашгар. — У ворот его управления. В канцеляриях, которые с ним работают. В кофейнях, где собираются подрядчики.

— Хорошо, — Валон аккуратно кладет листовку. — Но помните анонимность это прикрытие, но не броня. Если вас вычислят до того, как эффект станет необратимым, мои возможности вас прикрыть будут ограничены. Вам нужен громкий, общественный резонанс. Быстро.