Я смотрю на широко раскрытые глаза миссис Элси, перевожу взгляд на суровые, кивающие лица старика-курьера и водителя. И на домовых. Их бездушные маски не выражают эмоций, но я чувствовую исходящую от них волну понимания, ведь их стихия была здесь, и они были готовы ее защищать.

— Есть вопросы? — интересуется Ашгар, обводя каждого пристальным взглядом.

Водитель, коренастый мужчина с умными глазами, негромко кашляет.

— А если они все-таки придут с дубинами, хозяин?

— Тогда они узнают, что у молота две стороны. Одна для печати. Другая для того, чтобы забивать гвозди. В черепа.

Легкий смешок проносится по цеху и внезапно после столь грубых слов напряжение спадает, сменившись странным, почти братским единением. Мы были крошечной армией в осажденной крепости. И наш командир только что дал нам понять, что у нас есть не только стены, но и силы их защищать.

После странной планёрки все разошлись по своим местам, но атмосфера в типографии изменилась. И именно в этот момент дверь в приемную отворяется и на пороге появляется Элоиза де Картьер.

Та самая, что недавно упрекала меня в позоре. Но сегодня на ее лице не было ни жалости, ни брезгливости. Была ледяная, невероятная ярость. Она была одна, без своей свиты, и ее изящное платье казалось неуместным в этом царстве машин и машинного масла.

— Маргарита, — выдыхает она мое имя на ее губах это звучит как плевок.

Я медленно поднимаюсь из-за стола, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ашгар, стоявший в дверях своего кабинета, не делает ни шага, но я чувствую его поддержку, как теплую стену за своей спиной.

— Элоиза, — интересуюсь я спокойно, пытаясь изобразить изумление. — Ты заблудилась?

— Я пришла посмотреть на предательницу! Ты осмелилась вписать нашу фамилию в свою грязную статейку! Фамилию Картьер! Ты знала, что мой дядя связан с Советом! Ты сделала это назло!

Так вот в чем дело. Не в правде, не в справедливости. В том, что я, бывшая одна из них, осмелилась запачкать их белоснежные фамильные гербы правдой.

— Я не вписывала ничьих фамилий, — холодно парировала я. — Я опубликовала факты. Если фамилия твоего дяди оказалась среди воров и коррупционеров, то это проблема твоего дяди, а не моя.

Она делает шаг ко мне и ее лицо искажает гримаса ненависти.

— Ты… ты нищая выскочка! Ты всегда такой была! Твоя семья всегда была на грани позора, и ты завершила дело! Работаешь у этого этого чудовища! Делишь с ним постель, как уличная потаскушка!

Я чувствую, как по моим щекам разливается яростный жар и делаю шаг навстречу ей.

— Твое мнение обо мне, Элоиза, интересно примерно настолько же, насколько мнение таракана об архитектуре, — от внезапной стали в голосе аристократка невольно делает шаг назад, но я упрямо делаю ещё один к ней навстречу. — Ты живешь в позолоченной клетке, построенной на костях таких же, как я. Ты презираешь мою работу? А чем занята ты? Тем, что считаешь деньги своего отца и сплетничаешь? Ты называешь его чудовищем? — я кивнула в сторону Ашгара, не отрывая от нее взгляда. — Он за одну неделю сделал для этого города больше, чем твой род за всю его жалкую историю. Он дает людям правду. А ты? Ты лишь умеешь ее бояться.

Глаза девушки округляются от шока, она не ожидала такого отпора. Возможно, Элоиза ожидала увидеть перед собой запуганную, оправдывающуюся Маргариту. А перед ней стояла Рита из “Молота”. И эта Рита была опаснее, чем она могла предположить.

— Ты кончишь в канаве, — шипит она, но в ее голосе уже слышится неуверенность.

— Возможно, — пожимаю я плечами, хотя надеюсь, что не такое будущее меня ожидает. — Но я буду знать, что прожила свою жизнь, а не прозябала в чужой. А теперь прошу тебя, покинь это учреждение. У меня работа.

Я поворачиваюсь к ней спиной и сажусь за свой стол, делая вид, что просматриваю бумаги. В ушах стучит кровь, а руки дрожат, но внутри поёт победа. Маленькая, но такая важная.

Я слышу, как она стоит, задыхаясь от ярости. Слышу, как Ашгар, наконец, нарушает молчание.

— Вы не ослышались, мисс Картье, — произносит он ледяным тоном. — Вам указали на дверь.

Больше я ничего не слышу. Только громкий, яростный хлопок двери.

Я поднимаю взгляд, замечая, что Ашгар смотрит на меня. Он не говорит ни слова. Просто подходит, берёт мою всё ещё дрожащую руку и подносит к своим губам. Жар от его горячих губ разливается по всему моему телу, согревая изнутри лучше любых слов.

— Вот теперь, — шепчет он, — ты стала собой.

Весь остаток дня типография гудит, как растревоженный улей, но это гул жизни. Ко мне подходят домовые и молча кладут передо мной на стол мелкие детали, отполированные до блеска то винтик, то шестерёнку, а я чувствую необычную магию, которая исходит из каждой детали и придаёт мне уверенности. Старик-курьер приносит мне кружку ужасного, горького чая, которым он себя подкрепляет.

— Чтобы силы были, барышня.

Я чувствую себя на месте после этих странных жестов принятия в общий, пусть и совсем маленький, коллектив.

Вечером, когда мы с Ашгаром остаёмся одни, он запирает дверь кабинета и прислоняется к ней, глядя на меня.

— Сегодня ты была великолепна, — говорит он просто.

— Я просто устала от их лицемерия, — отвечаю я, подходя к нему.

— Нет. Ты перестала его замечать. Ты выросла выше. — Он проводит рукой по моим волосам. — Они этого не простят. Никогда.

— Мне всё равно.

— Я знаю. — Он наклоняется и целует меня. Медленно, сладко, с той самой нежностью, что обещал.

Когда мы выходим из типографии, нас ждёт сюрприз. У входа, прислонившись к стене, стоит тот самый старый кузнец, что дал мне монету. Рядом с ним ещё несколько человек. Здесь и ремесленники и рабочие, а один из них молча вручает Ашгару свёрток.

— От гильдии мастеров, — хрипло говорит кузнец. — Чтобы знали, что за вами стоит не только ваш Молот.

Ашгар разворачивает свёрток и в нём лежит кованая табличка, на которой изображён молот, ударяющий по наковальне, из которой высечены буквы. И подпись: «Слово — тоже оружие».

Мы идём домой, неся эту табличку как знамя. Дома, повесив табличку на стену в прихожей, Ашгар обнимает меня сзади, прижимая к своей груди.

— Они пытались унизить тебя, назвав тебя моей, — шепчет он мне на ухо. — Но они не понимают, что быть моей значит быть свободной. Сильной. Непобедимой.

Я поворачиваюсь в его объятиях и прижимаюсь лбом к его груди, слушая стук сердца. Оно бьётся ровно и мощно. Как молот.

— Я не просто твоя, Ашгар, — шепчу я. — Я с тобой.

Он смеётся тихо и счастливо. И целует меня.

Впервые я не просто нашла убежище. Я обрела дом. И оружие. И мужчину, с которым готова идти до конца. Ашгар уносит меня в спальную комнату и я засыпаю в его горячих объятьях.

А просыпаюсь от того, что он целует меня в плечо. Нежно, почти лениво, будто пробуя кожу на вкус. Его губы горячие, а дыхание теплое и ровное. Я не открываю глаза сразу, просто растворяюсь в этом ощущении.

— Я знаю, что ты не спишь, — его хриплый голос звучит прямо у моего уха, и по всему моему телу пробегает мелкая, приятная дрожь.

Я поворачиваюсь к нему, утопая в мягкости матраса и в его взгляде. В полумраке комнаты его глаза кажутся бездонными, темными озерами, в которых тонет последняя ночная тень.

— А если бы и спала? Ты бы разбудил? — спрашиваю я сонным голосом, прижимаясь ближе к его руке своей грудью.

— Обязательно, — он отвечает просто, и его рука ложится мне на бедро, тяжелая и теплая. — Слишком много работы, чтобы тратить время на сон. Но как только мы закончим….

Ашгар нехотя встает с кровати, а я не могу оторвать от него глаз. Его спина в утренних сумерках это просто нечто. Шрамы, рельеф мышц, играющая под кожей мощь. Он тянется, и я замираю от этого зрелища перекатывающихся мышц.

Я слежу за ним взглядом, пока он не скрывается в ванной, а потом выбираюсь из постели. На полу лежит его рубашка, та самая, вчерашняя. Я поднимаю ее и накидываю на себя.