Ашгар проходит в свой кабинет, а я за своим столом в приёмной. Мы должны ударить первыми. Быстро и безжалостно.

Я разворачиваю свои заметки о Броше, схему из прачечной и принимаюсь за работу. Теперь я пишу обвинительную речь. Каждое слово должно быть словно пуля. Я вплетаю в текст цитаты из книги де Ланкра, которую Ашгар оставил мне на столе. Я чувствую его вкус мести и правды. Это не просто материал. Это положит начало концу всех их действий.

Ашгар выходит из кабинета и молча кладёт передо мной свежий, ещё пахнущий краской, оттиск передовой статьи. Он написан им. Короткий, яростный удар молота. Прямо в лицо Совету Пароходства, с прямыми обвинениями в коррупции и требованием немедленной отставки.

— Сведи всё воедино, — говорит он. — Сделай так, чтобы они не могли от этого отвернуться.

Я киваю, и наши взгляды встречаются. В его глазах я вижу не только решимость полководца, но и горячую, мужскую гордость.

Работа закипает. Цех оживает, грохот станков становится музыкой возмездия. Домовые, получив чёткие команды, работают с удвоенной энергией. Мы с Ашгаром как две полюса одной бури. Он её сокрушительный эпицентр, а я её направляющая сила.

И вот первый оттиск лёг мне на стол. “МОЛОТ”. Крупный шрифт. Подзаголовок: “Сеть лжи: как Совет Пароходства обворовывал город”. И ниже моя статья, на первой полосе. Рита Вивьер.

Я провожу пальцами по шершавой бумаге, по буквам, что складываются в моё имя. В горле встаёт ком. Я сделала это. Не он за меня. Я сама.

Ашгар подходит, смотрит на газету, потом на меня.

— Горжусь тобой, — говорит он тихо, так, чтобы никто, кроме меня, не услышал.

Этих слов достаточно. Они значат больше, чем любые признания в любви. Потому что они правда, я уверена в этом.

Курьеры развозят тираж по городу. Мы стоим у окна в его кабинете и смотрим, как первые экземпляры попадают в руки разносчикам. Тишина в “Молоте” снова становится звенящей и полной предвкушения.

Первая реакция не заставляет себя ждать. Через час в приёмную врывается запыхавшийся молодой человек, ученик печатника из соседней типографии.

— Господин Торгар! У “Королевского вестника” экстренный выпуск! Они называют вас клеветником и провокатором! Требуют вашего ареста!

Ашгар лишь усмехается.

— Ожидаемо. Значит, попали в цель.

Потом начинают сыпаться звонки. Гневные, угрожающие. Ашгар берёт трубку, выслушивает ледяные тирады и коротко, весомо, как удар молота, парирует: “Предоставьте опровержение. Или судитесь. Выбор за вами”. И бросает трубку.

Я сижу за своим столом и слушаю его голос. В нём нет ни страха, ни сомнений. Есть лишь непоколебимая уверенность в своей правоте. И в нашей.

К полудню в типографию начинают приходить люди. Сначала робко, по одному. Ремесленники, владельцы мелких лавок, простые рабочие с доков. Они не говорят много. Просто благодарят. Говорят, что ждали этого годами. Один старый кузнец кладёт на мой стол медную монету.

— На следующий номер, — хрипло говорит он. — Чтобы гремел громче.

Я смотрю на его усталое, но полное надежды лицо, и понимаю, что мы делаем не просто газету. Мы даём голос тем, у кого его отняли. И в этом есть сила, по сравнению с которой меркнут все богатства и титулы моего прошлого.

Ашгар наблюдает за этим из своего кабинета без тени улыбки, но в его глазах я вижу глубокое, суровое удовлетворение. Это его победа. И я смею причислить себя к ней.

Вечером, когда первый шквал немного утихает, он подходит ко мне.

— Идём домой, — говорит мужчина и его рука ложится на мою шею, большой палец проводит по коже под ухом. — Ты заслужила отдых.

— Они ведь так просто не сдадутся, — тихо говорю я скорее себе, глядя в окно на зажигающиеся огни города.

— Нет, — соглашается Ашгар, чуть склонившись и пристально глядя на меня. — Но и мы тоже.

— А что? — спрашиваю я, обернувшись и встречаюсь с ним взглядом.

— Мы есть друг у друга, — его губы касаются моего лба. — И если что справимся с любыми трудностями.

Мы идём домой через сумеречный город, и его рука лежит на моей талии такая твёрдая и уверенная. Люди провожают нас взглядами, но мне всё равно о чём они думают. Я иду рядом с ним, и впервые за долгие годы я чувствую себя не просто выживающей. Я чувствую себя живой. По-настоящему.

Дома, в прихожей Ашгар снова прижимает меня к себе, и его медленный, глубокий поцелуй заставляет разбежаться все мои тревожные мысли.

— Сегодня, — шепчет он, разрывая поцелуй, — я буду нежным. Обещаю.

И он сдерживает слово. Его ласки терпеливы, исследующие, будто он заново открывает каждую клеточку моего тела. Не чувствуется спешки, только медленное, сладкое погружение. И когда мы наконец сливаемся воедино это становится похоже на глубокий, ритмичный, бесконечно нежный танец. Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде я утопаю.

Позже, лежа в его объятиях, слушая, как его дыхание выравнивается, я смотрю на звёзды за окном.

— Что будем делать завтра? — тихо спрашиваю я.

Он проводит рукой по моим волосам.

— То же, что и сегодня, Рита. Бороться. И жить.

Я закрываю глаза, зная, что какой бы ни была эта борьба, у меня теперь есть мой орк, моя крепость, мой молот. И этого достаточно для целой вечности.

Тишина, наступившая после отгремевшей бури звонков и курьеров, обманчива. Она не пустая. Она плотная, как воздух перед новым ударом грома, насыщенная ожиданием и невысказанным вопросом: “Что дальше?”.

Следующим утром мы с Ашгаром стоим в его кабинете, и я чувствую, как напряжение вибрирует в нём. Он смотрит в окно на затихающий после вчерашнего всплеска город и о чём-то размышляет.

— Они не ответили, — наконец произносит он, не оборачиваясь низким ровным голосом с нотками непонимания. — Ни де Ланкр, ни Совет. Ни одного официального заявления. Ни одной попытки опровержения.

— Может, они в ступоре? — осторожно предполагаю я, подходя ближе. — Мы выбили у них почву из-под ног.

— Нет. Крысы, загнанные в угол, не цепенеют. Они ищут лазейку. Готовят контратаку. Такое молчание опаснее криков.

Он повернулся ко мне, и его взгляд скользнул по моему лицу, по моим рукам, сжатым в замок, и на мгновение смягчился.

— Как ты?

Я выпрямила спину, встречая его взгляд. Внутри все еще тлели угли страха, но поверх них уже легла прочная, как стальная броня, уверенность.

— Я там, где должна быть, — ответила я, и это была чистая правда.

Уголок его губ дрогнул, Ашгар протянул руку и провел большим пальцем по моей щеке, по тому месту, где вчера слезы смешивались с пылью и его поцелуями.

— Тогда идем. Нам нужно провести планерку.

Впервые за всю его историю Ашгар Торгар собрал в цеху не только домовых, но и водителя единственной развозной повозки, хромого старика-курьера, приносившего почту, и даже миссис Элси, немолодую женщину, которая раз в неделю приходила вытирать пыль в приемной. Мы стояли в центре, у главного станка, а вокруг нас тесным кольцом выстроились они духи типографии.

Ашгар говорил глубоко, с той самой бархатной хрипотцой, что проникала прямо в душу.

— Вы все видели утренний номер. Вы знаете, что мы сделали и враги Молота теперь знают, что у них нет монополии на правду. И на силу.

Его взгляд скользнул по домовым, чьи паровые венцы клубились ровно и мощно.

— Они могут прислать стражу. Они могут попытаться разгромить наши станки. Они могут швыряться золотом, пытаясь подкупить. Но у них нет одного. У них нет нас. Молот это не здание и не машины. Это каждый из вас.

Он делает паузу, давая словам просочиться в сознание.

— Отныне никто не заходит в здание один. Никто не уходит один. Мы составляем график дежурств и смотрим в оба. Если увидите что-то подозрительное не геройствуйте. Кричите. Бегите. Предупреждайте. Мы должны действовать как единый организм. И мы будем защищаться как единый организм.